В кругах литературоведов. Мемуарные очерки

Мы с Валентином Ивановичем, которого я всю жизнь называл не иначе как Валиком, впервые увидели друг друга в мае 1972 года на Лермонтовской конференции, проходившей в МГУ. Если память мне не изменяет, главной целью того разговора было размежевание наших докторских тем. Узнав, на каком уровне готовности находится моя «Элегия», он скорректировал свои планы и, как мне кажется, сделал это удачно. Его тема стала масштабней, дающей материал для более широких обобщений.

Окидывая сейчас ретроспективным взглядом сорок пять лет наших отношений, не могу не признать, что они были в каком-то смысле улицей с односторонним движением. Он сделал для меня неисчислимо много, а я для него… И на ум ничего не приходит. Я, приезжая в Москву, жил у него много раз, а он лишь один раз приехал в Харьков за консультацией по поводу мучившего его радикулита.

Такого труженика, как он, днем с огнем не сыскать. Я не знаю, сколько книг он выпустил, но знаю, что под его руководством были выпестованы 71 кандидат и 16 докторов наук. Куда ни пойдешь, его учеников найдешь. Приезжаю к нашим соседям в Белгород: харьковский и белгородский университеты устраивали общими силами конференцию «Два века русской критики», посвященную 200-летию со дня рождения Белинского. Встречает меня декан тамошнего филфака В. В. Липич и представляется: «Я аспирант Валентина Ивановича и докторант Валентина Ивановича!» Мне осталось только признать, что в моих глазах лучшей рекомендации не существует.

Работа – сквозная тема его писем. «Я, как обычно, в трудах. Рылеева закончил (нового), и сейчас он рецензируется Ю. В. Манном. Потихоньку пишу Пушкина – книжка на 8 листов, взгляд и нечто. Словом, все Жомини да Жомини, а об водке ни полслова. Пить почти разучился и из дому не выхожу. Осточертело, но никуда не денешься, да потом и делать нечего. Сижу дома, чтоб не пропасть совсем, читаю и пишу. Но ведь бывает и хорошо. Ты лучше меня знаешь, как сладко, если что-то удается». Из другого письма: «Я все работаю, а работа – благо душевное и исцеляющее. Не столько время, сколько труд. Тут многое забываешь, особенно, когда удается. Сдал статью в ИМЛИ, закончил давнюю компиляцию о “гении” и пр. и пр.».

Находил Валентин Иванович время и для рецензирования моих книг, притом не абы каких, а главных – монографии «Декабристы и русская литература», «Семинария по Пушкину». Но больше всего я дорожу тем, что, когда в 2005 году готовился сборник статей «Предварительные итоги», выпущенный к моему 70-летию, он написал к нему обстоятельное предисловие, озаглавленное словами из письма Твардовского «Писать Вы можете…».

Он не только работал сам, но и меня обеспечивал работой. Именно с его подачи я впервые переступил порог издательства «Детская литература», которое выпустило в 1980 году сборник декабристской лирики «Высокое стремленье»; и еще до начала 90-х, когда все государственные издательства развалились, он познакомил меня с Н. М. Кожемякиной, с которой и благодаря которой вышел двумя изданиями сборник «Бородинское поле. 1812 год в русской поэзии». После нас подобных изданий навыпускали как собак нерезаных, но наше, хотите – верьте, не хотите – проверьте, было первым. До нас существовал только один сборник подобного рода – «Собрание стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году», составленное в начале XIX века В. А. Жуковским.

Всегда буду вспоминать с благодарным чувством, что составители фундаментального издания «А. С. Пушкин. Школьный энциклопедический словарь» В. И. Коровин и В. Я. Коровина привлекли в авторский коллектив и Л. Г. Фризмана. И не просто привлекли, но дали развернуться. Я написал для него 78 статей, в том числе такие, как «Декабризм», «Историзм», «Реализм», «Пушкин-журналист», «Пушкин-издатель», «Современник». Не уверен, что был хоть один автор не москвич, перед которым были бы так распахнуты двери, как передо мной. Есть основания думать, что я составителей не подвел. Выдающийся американский пушкинист Томас Шоу, уж не знаю, за какие заслуги ко мне благоволивший и приславший мне том за томом свое собрание сочинений, после ознакомления с коровинским словарем написал, что восхищен (enjoyed) моими статьями.

В последние годы я стал реже бывать в Москве и уже не имею о научной и издательской деятельности Валентина Ивановича такого представления, как в прежние времена. Думаю, не менее пятисот публикаций в его активе. А три фундаментальных тома стоят на моей книжной полке: «Поэт и мудрец. Книга об Иване Крылове», Дон-Аминадо «Наша маленькая жизнь» и «Россия и Запад в болдинских произведениях А. С. Пушкина». Первые две из них писались, можно сказать, на моих глазах. Как сейчас вижу первый зал Российской государственной библиотеки, стремительными шагами идет между столами мой Валик с слегка растрепанной шевелюрой, на животе болтаются очки, которые он имел обыкновение держать на привязи, чтоб сподручнее было сбрасывать, а в руках несколько десятков карточек, издали похожих на каталожные, но на самом деле покрытых мелким почерком сделанными заметками, которым предназначена роль кирпичиков, – из них вырастет здание, возводимое многоопытным зодчим… А третья книга, подозреваю, писалась дома ночами, бывшими его любимым рабочим временем. Это книга не разысканий, а размышлений и обобщений, материал для нее накапливался на протяжении предшествующих десятилетий. И от сделанной на ней совсем простой, обыденной, прямо-таки типовой надписи «Моей жене, Вере Яновне Коровиной посвящаю» на меня повеяло всей прожитой жизнью.