Белые львы (СИ)

Перед рассветом – царство тьмы,

Перед рассветом – время боли,

Но дальше – выход из тюрьмы,

Из Богом проклятой неволи.

Дыханье утренней зари

Не даст желанного покоя,

Когда душа огнем горит,

Когда душа от боли воет.

Должны пройти часы и дни,

А может быть, тысячелетья,

И вспыхнут новые огни

И жизни яркие соцветья!

Удары ремня. Вскрики. Искаженное болью лицо Олега. И искаженное страданием лицо Владимира, который, казалось, сам впитывал боль, которую он причинял любимому. Царство тьмы перед рассветом. Перед холодным рассветом, который сверкал в львиных глазах Младшего. Который вовсе не обещал, что все изменится. Нет, рассвет будет холодным, и тот, кто увидит его, не согреется в его лучах. Согреть и успокоить его может лишь тот, кто наказывает. И любит. Карие глаза Владимира мерцали все ярче, удары по белым ягодицам становились все чаще, все сильнее. Олег стонал, вздрагивал, по щекам катились слезы, тонкие белые пальцы скрючились, на лице была написана мука. А взгляд Владимира становился все более странным. В нем не было ненависти, в нем не было удовольствия от боли, причиняемой другому. Скорее это был взгляд человека, который сражается с врагом, видимым лишь ему одному. А Младший отрешенно смотревший в темное пространство своим присутствием словно давал санкцию на происходящее. Он, ничего не говоривший и даже не шелохнувшийся, казалось, держал в руках все происходящее здесь. – Да! Да! Да! – вскрикивал Олег от каждого нового удара, и это был не крик извращенной похоти, который так часто слышал Младший, в том числе и от себя самого. Это было принятие боли как горького, тяжелого, но необходимого лекарства, как удара клинка, отсекающего прошлое. Возгласы переходили в крики, а крики перешли в сдавленное рычание. Белокурый Олег странным образом сейчас тоже напоминал белого льва, распластавшегося на ровной поверхности, но как будто готового к прыжку. В этой его готовности не было агрессии, он внимательно смотрел на стоявшего над ним льва-повелителя, гордо и грозно смотревшего в темное пространство тупика, которым заканчивался лабиринт похоти. И казалось, что стены тупика раздвигаются, а за на ними… Нет, это было всего лишь наваждение. Взгляд Младшего из отрешенного стал осмысленным. Он взглянул на Владимира, но не так, словно отдавал приказ, а словно говорил: «Пора». Владимир облегченно вздохнул, живо расстегнул брюки, его член уже стоял колом и он, безо всякой подготовки, буквально ввинтился в Олега. Тот дернулся, завопил от боли, но тут же выражение муки на его лице стало меняться: сначала оно приобрело странное выражение болезненного наслаждения, а затем на нем появилась жажда желания, и чем сильнее Владимир вбивался в Олега, тем сильнее на лице последнего проступали радость и счастье. Между тем на лице Владимира вовсе не было похоти. Как ни странно, ее вообще не чувствовалось, в этом тупике темного лабиринта, где, казалось, похоть должна быть сконцентрирована в невероятной плотности. Ничего подобного. Пространство как будто очистилось, И то, что делал сейчас Владимир, нельзя было назвать грубым и пошлым словом «трах». Это было нечто другое. Он как будто пробуждал своего возлюбленного, своего прекрасного принца от тяжелого сна ненависти, ревности, страха, алчности. Владимир был полон желания, не просто сексуального желания, но желания чего-то неизмеримо большего, чему и сам не мог бы подобрать нужного слова, да оно и не требовалось. Его лицо как будто осветилось нездешним светом, отразившимся в серых глазах Младшего, и его отблески упали в глаза Олега, который издал крик блаженства. Собственно, закричали оба любовника сразу, но это был единый крик, даже не крик, а протяжная нота, полная единения и любви. А на все это взирал Младший, казавшийся спокойным и даже бесплотным, словно и впрямь был не от мира сего. *** Саша уже сидел в машине. Владимира он отпустил, пусть проведет этот вечер с Олегом. Пяти телохранителей и бронированного лимузина более чем достаточно для его высочества, с усмешкой думал о себе Саша. Снова хищными птицами над ним кружили темные мысли. Он не поддавался им, но они не отступали, пытались исклевать его разум, его и без того кровоточащее сердце. Раздался телефонный звонок. Первым побуждением Саши было не отвечать. Даже не смотреть, кто именно звонит. Но он не мог себе этого позволить. На экране был незнакомый номер. Саша ответил. – Я мать Эммануэле, – послышался в трубке женский голос. – Эммануэле Нуцци. Мне нужно с вами встретиться. Саша на миг потерял дар речи, сердце ухнуло куда-то вниз. – Да, – сказал он с трудом. – Да, конечно. Я встречусь с вами.