Философская традиция во Франции. Классический век и его самосознание

Гегель заметил, что «каждая система в ходе всей истории философии представляет особую ступень развития и имеет свое определенное место, в котором она обладает своей истинной ценностью и значением»[548]. Согласиться с этим можно лишь отчасти. Действительно, оценить ту или иную философскую систему можно, лишь определив ее место в серии тех состояний человеческого духа, которые мы и называем философиями. Однако, на наш взгляд, речь может идти именно о человеческом духе, который лишь условно и лишь благодаря абстракции можно считать субъектом истории. Отсюда практическое следствие: нужно постоянно помнить о том, что та серия, о которой мы только что сказали, всегда предстает лишь в рамках той или иной (историко-)философской системы, которая, в свою очередь, тоже должна быть включена в эту серию, а у ее автора нет никаких оснований считать себя завершителем философского процесса. Над гегелевской историей философии нависает фигура Канта, за плечом у которого маячит призрак Ницше.

Есть еще пара возражений частного характера, препятствующие принять всеобщий характер гегелевского суждения. Во-первых, далеко не все философии носят систематический характер. Бывают такие эпохи, что не терпят систем, и Просвещение было одной из них. Не нужно было дожидаться Ницше, чтобы заявить о своем недоверии к грандиозным философским конструкциям. Во-вторых, как верно заметил сам Гегель, всякая философия обладает подлинными смыслом и значением именно на своем месте и в свое время («всякая система философии есть философия своей эпохи; она представляет собою звено всей цепи духовного развития; она может, следовательно, удовлетворять лишь те интересы, которые соответственны ее эпохе»[549]), для других же эпох, а главное – для других систем, – может представляться бессмыслицей. Поэтому та система, что выстраивает историко-философскую серию, далеко не всегда способна должным образом оценить значимость той или иной из ее составляющих. То, что некогда представлялось грандиозным, в наши дни может сжаться до микроскопических размеров и вместо священного трепета вызывать лишь недоумение, и наоборот, то, что осталось почти незамеченным современниками, может предстать потомкам исполинской фигурой. И наконец, в-третьих, такая серия не может быть свободна от той или иной формы телеологии, что, в свою очередь, предполагает систему, а то и наивную веру в конечную цель исторического прогресса. Об этом стоит помнить, даже если нельзя избежать явного или неявного выстраивания историко-философской серии.