После запятой

�очется только расслабиться и заняться собой, а не отношения выяснять. — Ну а так все идет нормально? Тебе удается что-нибудь заработать? — Ну, в общем-то, да. Наши все сотрудники ожидали, что, когда магазин откроется, все бросятся покупать, и были немножко разочарованы темпами торговли. Но я считаю, что все идет как надо. Во-первых, я шью все-таки не такие специфические вещи, как те, что были на шоу, тем более что цены у нас высокие, а люди, которые могут их себе позволить, предпочитают классическую одежду. Нужно сделать себе имя и еще больше поднять цены, чтобы начали раскупать крези одежду. В первый же день у нас купили пару коллекций, такое вообще редкость. А одна женщина в самый первый день приглядела себе платье и спрашивает: а у вас нет такого же платья, только другого цвета. А у меня это платье было в одном экземпляре из такой эластичной красно-коричневой, очень красивой ткани, я на пробу сшила. Но я вижу, что богатая клиентка и, не моргнув глазом, говорю: конечно, какой цвет вы предпочитаете? Она говорит: черный или серый. Хорошо, говорю, сейчас в магазине нет, но мы привезем из ателье. Когда вам нужно? Она мне отвечает — через два часа, мне нужно одеть в оперу. Хорошо, говорю, дайте ваш адрес, мы вам привезем. Только она ушла, я кинулась на склад, нашла с трудом такую же ткань из моих старых запасов, черного цвета, отреза как раз на одно платье и хватало. Радостная выскакиваю с этой тканью и вдруг чувствую, что она страшно воняет — видно, пролежала где-то. А времени у нас два часа. Я тут же в магазине ее постирала, хорошо, что синтетика, быстро сохнет. Кое-как быстро высушили, я стала кроить, девочка-портниха тут же вслед за мной строчила, пока я дальше крою, она скроенное уже сшивает, прямо как Золушки. Через полтора часа платье было готово, я боялась даже смотреть, какое оно получилось. Времени в обрез, я беру такси, мчусь к ней, она открывает дверь, спрашивает: сколько? Я говорю: триста пятьдесят гульденов. Она протягивает мне деньги и берет пакет, как будто ей пиццу принесли. Я говорю: постойте, я так не могу, я должна увидеть, как на вас сидит. Она так удивилась, но говорит, проходите. Захожу, квартира такая — отпад. Она мне говорит: простите, я хожу без нижнего белья, раздевается — и правда. Но может, и хорошо, что без белья, потому что платье ее обтягивает, ткань такая трикотажная была, растягивающаяся, поэтому не так страшно, что сшито без примерки, но все же слишком получилось облегающее. На мой взгляд, очень даже ничего, а она говорит, сомневаясь, подходит ли для оперы, слишком секси. Я говорю, что вы, очень хорошо, наденьте сегодня в оперу, не понравится, завтра сможете вернуть, выберете ткань, сошьем побольше размером — в ателье, говорю, оно было единственное. А сама думаю, надо бы с утра пораньше пойти на рынок, накупить такой ткани разных расцветок, чтоб, если придет, развернуть перед ней. — Ну и как, вернула платье? — Нет, через пару дней пришла, говорит, что это хочет оставить, но хочет такое же побольше размером. Я ей показала ткани, она выбрала красный цвет. Дело, в общем, идет. Я заставила всех продавцов надеть одежды из нашего магазина, сказала, что никаких джинсов и футболок не потерплю у себя. — Ну что ж, я очень рад за вас, но я думаю, что вы исключение. Остальным нашим ребятам, которые за границей, наверно, не так легко. Тем более, в Голландии. — Ну почему же, когда я жил в Голландии, то жил припеваючи за счет продажи акварелей на улице. — А сейчас вы где живете? — В Лондоне. — Странно. Один мой приятель со старших курсов рассказывал, что в Париже, например, совсем невозможно продавать картинки. Там столько уличных художников. Ему пришлось переквалифицироваться в музыканта. Хорошо, что родители в свое время отдали его и в музыкальную школу… Он на всякий случай захватил свой саксофон в Париж и начал играть там в метро. И то он говорит, что денег не было бы, если б он не познакомился с одним французским парнем, очень разбитным, с хорошо подвешенным языком. Они заходили в вагон, и этот парень заводил речь с прибаутками, у него язык без костей, и мой приятель говорит, что деньги им кидали в основном за счет трепотни. А потом они сообразили, что многие и рады бы дать денег, да им как-то неловко обходить других, наклоняться. И тут они вообще такую штуку придумали, стащили откуда-то ногу манекена и поставили рядом вместо шапки. Что там творилось, он говорит. Все останавливались, смотрели, почти все прохожие кидали — ведь каждому захочется бросить монетку в ногу, — я бы, например, не удержалась. А потом, он говорит, вообще крутняк начал происходить. Люди становились в очередь, чтобы на расстоянии кинуть монетку, соревновались, у кого будет больше попаданий. Им уже было до фонаря, что они вообще исполняют, можно было даже не играть, просто стоять рядом с ногой. Но они ребята совестливые, продолжали что-то там тренькать. Зарабатывали они тогда очень хорошо. Раз, говорит, вышли они со станции, видят, стоит такой грустный негр, стучит на барабане, а все проходят мимо. Совершенно пустая коробка у ног стоит. Тогда они молча к нему пристроились, мой приятель достал саксофон, а его француз начал в своем стиле что-то выкрикивать. Тут же все стали бросать в коробочку, через пару часов она была битком набита монетками. Негр только изумленно смотрел на них, не мог понять, что происходит. Так они вообще все деньги ему оставили, ушли так благородно, типа: у нас своих полно. А с живописью, он говорил, безмазовый вариант. — Ну не знаю, как во Франции, — думаю, что везде всем можно заработать, если с умом. Видишь, у твоего приятеля ума хватило, чтоб музыкой зарабатывать, а ведь это была его вторая профессия. Я думаю, не встреться он с этим французом, жизнь заставила бы докумекать, как живописью прокормиться. — А ты что придумал в Голландии? — Да много чего, всего не перескажешь. Ну вот, например, там готовилась большая выставка Рембрандта в Королевской академии. Такие выставки у них не часто бывают, эта была последняя в тысячелетии. Ну вот что я придумал: достал гравюры Рембрандта, делал с них копии в простой копировальной мастерской, лист копии обходился мне в тридцать центов, а на одном листе помещалось пять-шесть гравюр, потом я эти копии выдавливал на соответствующую бумагу, а чтоб бумага казалась старее, обрабатывал ее чаем и потом выдавал все это за оригинальные офорты. Продавал штуку за пятьдесят гульденов. Однажды сидел, вдруг подходят две женщины, и одна другой говорит по-русски: «Посмотри, какие отличные офорты». Я им: о, вы русские? Купите вот, это действительно очень старые офорты, у меня очень хорошая коллекция старых копий. Они говорят: да, мы видим, действительно хорошие, мы сами из Эрмитажа, работаем там экспертами, так что у нас глаз наметан. Я говорю: так купите, больше вы нигде не найдете такого качества, все у меня. — И что же? — Купили пять, пардон, офортов. Так что мои труды тоже теперь хранятся где-нибудь в запасниках Эрмитажа. Ну а потом я делал акварели с видами города, очень хорошо продавались всякие там корабли, парусники, туристам надо же что-то привезти с собой. Я там только на такси разъезжал и ел в хороших ресторанах. Работа немного времени отнимала, я набил руку, техника была примерно такая же. Когда мне пришло время уезжать в Лондон, даже жалко было кидать такое дело хлебное. Но я научил одного русского парня, он как раз незадолго перед тем приехал, не знал, на что жить. Я ему все показал, в какую копировальню лучше ходить, где краски покупать, как класть краски. Он через неделю научился, хотя в живописи ни в зуб ногой. — Значит, вы все как-то приживаетесь за границей. И не тоскуете по России? — Поверьте, не до этого. И ведь мы всегда можем приехать, поэтому нет такой проблемы. — Да и русских там везде полно. Затосковал — можно пообщаться, как дома побывал, больше не хочется. — Да, вот именно. Я избегаю там наших. Конкретно тех, кто ни о чем, кроме России, не способен рассуждать. Ехали бы тогда обратно, я не понимаю, зачем нужно сидеть в одной стране и тосковать по другой. Раз уж ты выбрал жить в какой-то стране, нужно забыть про березки, тем более что они везде растут, кроме, разве Африки, и постараться скорее ассимилироваться. Или тогда уж никуда не уезжать, раз тебе невмоготу. — Выходит, как евреи мы по свету? — Рассеяне в рассеянии. — А чем плохо? Тем более что наших евреев там все зовут русскими. Есть только два пути для нас: или ты будешь русским, русским евреем, русским грузином, русским чукчей в глазах людей той страны, в которой живешь, или ты будешь специалистом таким-то, и всем наплевать какой ты национальности. Разве что на какой-нибудь конференции приходится работать русским. Там они иногда устраивают конференции не только по делу, но и с национальным уклоном. У меня есть приятель, работающий венгром, когда требуются представители разных меньшинств. Есть знакомая, работающая и литовкой, и русской, смотря по потребностям. Она чаще ездит на конференции. — Но живете вы там большей частью нелегально, как я понимаю. Поскольку все привилегии существуют только для евреев, насколько я знаю. — Ну, есть способы легализации. Во-первых, можно вдруг полюбить местную и жениться. Многие так делают. На русских большой спрос. — Ну, я думаю, все-таки на женщин, а не мужчин. Русских мужчин там считают слишком мачо. А потом, у них и денег нет. — Или устроиться работать в какую-то крутую контору, или тоже давно про�