После запятой

я, что этим достигнут какого-то непонятного счастья или доставят удовольствие другому. — Ну почему? Я со своей стороны могу отметить, что когда я вставляю этот непонятный предмет, то удовольствие получаю. — Ты имеешь в виду облегчение? — Нет, почему, именно удовольствие. А иногда и экстаз, извиняюсь за пошлость. — Вот именно что иногда. Стремимся-то мы к абсолютному экстазу, это было бы идеалом. Поэтому все время пытаемся, пробуем если не получить экстаз, то хотя бы удовольствие, или внушаем себе, что получили удовольствие. — Да, если признаться себе, что не получила удовольствия, так можно подписаться в собственной несостоятельности. — Я где-то вычитала фразу, что фрустрированными бывают не те люди, которые не трахаются, а те, кто трахается, потому что так полагается. Мой первый муж как-то ужасно хотел писать, но мы шли по улице днем, нигде не было подходящей подворотни. И когда ему наконец удалось, он вышел, застегивая ширинку и сказал: «Это гораздо круче, чем с женщиной». — И какова мораль? — То, что в большинстве случаев это облегчение типа сходить в туалет. Именно такой секс практикуется в узаконенном браке. — Я вообще думаю, что брак изжил себя как социальный институт — вы когда-нибудь видели хоть одну счастливую пару? Я лично нет. Стоит мне за кого-то порадоваться, как муж в отдельности, жена с другой стороны начинают катить друг на друга бочки. — Разумеется, потому что они заперты в клетке, в клетке принадлежности друг другу. Каково настроение у запертого в клетку тигра — таково примерно у женатых людей. — Меня всегда удивлял гипноз, который начинался с браком. Сколько раз приходилось наблюдать — люди ненавидят друг друга в лучшем случае, каждый по отдельности влюбляется на стороне, очень часто может обожать предмет своей любви, но при этом идет мандраж, чтобы ненавистный супруг, у которого своя пассия, ничего не узнал. Вот что это? — Потому что элементарно боятся. Ведь это люди, способные жить только в браке, и они прекрасно понимают, что, если благоверный узнает, есть риск оказаться на свободе и тогда придется искать новую клетку. Менять знакомую, обжитую клетку на незнакомую. Ведь это именно люди, способные жить только в браке. Потому что когда влюбляются нормальные люди, то они уходят сразу. Или уходят еще до того. — Подождите, мы отклонились. Так что же будем считать идеальным сексом? — Это когда двое превращаются в одно. Когда не существует твоего тела и тела партнера, а есть одно общее, по которому проходят взрывы. — Это только в момент траханья или навсегда? — Трахаться при этом совершенно не обязательно, но близость другого тела при этом необходима. — В каком смысле близость? — Ну хотя бы видеть. А лучше всего иметь возможность к нему прикасаться. — Но это уже несколько не секс. — А что же это тогда? — Просто любовь. — О нет, совсем не обязательно при этом любить этого человека или понимать его, или принимать. Это просто чувствовать. — У тебя такое было? — К сожалению, да. — Так что же предпочтительней — идеальный секс или просто любовь? — Я на этот вопрос не могу ответить, пусть отвечают те, которые любили. Я, по-моему, еще никогда не любила. Может, тот, кто любит, вообще не способен сексом заниматься, ни хорошим, ни плохим. — Ну вот, может, тогда оправдаем всех наших извращенцев, которых мы только что поливали? — Я думаю, что, если бы у них была возможность, они не преминули бы ею воспользоваться. Потому что им я не верю. — Что ж так? — Потому что я вспоминаю всех наших поэтов, которые обожествляли своих будущих жен и всячески воспевали, а когда получали их, то делали детей и перекидывались на других, в тот момент недосягаемых. — Ну почему, некоторые при этом не прекращали воспевать и своих жен тоже. — Это не мешало им постоянно коситься на других и петь им дифирамбы. Может, они не прекращали по привычке или из чувства вины. При настоящей любви невозможно кидаться на других. — Ты же сказала, что не испытывала настоящей любви, откуда ты взяла, что тогда возможно и что — нет? — Мне кажется, что настоящая любовь очень близка к состоянию очень сильной влюбленности, только тянется дольше. — Слушайте, может, пойдем все-таки в квартиру, что-то долго мы здесь курим. — Да и выпить пора. — Простите, если я вмешиваюсь в ваш разговор, но я краем уха слышал, вы что-то говорили о трансвеститах? Меня эта тема очень интересует. — Разве? Вам показалось. — Ну раз не хотите. Но я точно слышал. — Трансвеститы тоже люди, ищут счастья в личной жизни. — О, я тебе, кстати, уже рассказывала, как я впервые в жизни увидела живых трансвеститов? — Нет еще, это когда? — В Испании. Мой бывший муж тусовался же постоянно в этой бисексуально-гомосексуально-трансвеститской среде. Я и голубых-то тогда отличить не могла, а уж трансвеститов и подавно. Однажды мы проезжали по улице, и на углу стояла женщина. Он нажал на гудок, прокричал: «Гвапа!» — «Красавица», она в ответ помахала. Я спросила, кто это была, он сказал — Лола, ничего барышня. Я говорю, что значит ничего? — о-гого! на самом деле. Он засмеялся и сказал, что Лола — трансвестит. Было б куда в машине падать, я точно б упала. Такая красивая, сексапильная женщина — и мужчина. Он сказал — да, и даже неоперированная. То есть все на месте. — Вот чего-чего, а этих операций я не понимаю. Разве можно так измываться над собственным телом? — Почему измываться — это последний штрих художника, работающего над собственным «я». — По-моему, художник один — на небе. А мы всего лишь подмастерья. — Но художник тоже иногда совершает ошибку и рисует человека не таким, каким он на самом деле себя чувствует. Так почему бы не исправить эту ошибку самому? — Ну да, пол, даже расу, такие Майклы Джексоны. — Ну, Майкл Джексон просто переборщил. — Я считаю, что он очень последователен. Почему бы нет, раз он так чувствует. А то что же — пол можно, а расу — нельзя? — Да все можно. Я видела и оперированную трансвеститку, все там же. Довольно забавное зрелище. Эдит была всем хороша, всем взяла — блондинка, глаза такие, ноги от шеи — если бы по утрам не синела. — Так что, крашеная блондинка? — Может, я не знаю, потому что там у нее ничего не росло. — Ух ты, так ты и там видела. — Конечно. Она меня очень полюбила, без конца покупала мне мороженое, учила фламенко танцевать. А мне было очень интересно, я тайком все косилась, чего у нее там. Она меня как-то спросила, может, хочешь посмотреть, какая я там? Я стыдливо отвела глаза, плечами пожала — мол, что там такого, подумаешь. Она расхохоталась и задрала юбку. — Ну и как? — Да ничего особенного. Почти как у нас. Такие две толстые складки. Только клитор слишком большой. И волос нет. — А на ногах? — Ноги у нее были лысые, там же всяких разных средств депиляционных до отвала. — Вот чего-чего, а этого я совсем не понимаю. Как можно себя кромсать. — Мы уже обсуждали. — Между прочим, трансвеститы настоящие поженственней любой бабы будут. — Это тебе как женщине кажется. — А разве нет? Хотя что вы, мужчины, понимаете в женственности! — Я никогда не слышал, чтоб лесбиянка влюбилась в трансвестита. — Слушайте, давайте сменим тему, а то народ косится. — Простите, но я так понял, ребята, что вы все жили за границей? — Я лично там никогда не была. — Ты что, серьезно? Как тебе удалось? По-моему, там успели побывать все кому не лень. — Да и те, кому лень, тоже. Среди моих приятелей такой неподъемный народ хотя бы по разу съездил посмотреть. — Да мне тоже хотелось, но в последнюю минуту все что-то обламывалось. — Удивительное дело. А я там не только была, но и живу. — И я тоже там живу. — Да по-моему, наших там сейчас больше, чем остальных национальных меньшинств. — Ну и как вы там устраиваетесь? — Да кто как. Но жару мы им всем даем. — А в Россию не тянет? — А что должно тянуть — захотел и приехал. — Да, это ваше поколение идентифицировалось с родиной, и первые три волны эмиграции, как принято говорить, не могли нигде ужиться. А для меня главное работать по своей специальности, мне там предложили хорошую работу. — А я там замуж вышла, так что первое время жила за мужем, пока не поняла, что к чему. — Сейчас я там работаю, в конторе, тянет иногда домой, но чтоб жить здесь — ни за что. — А я туда вообще уехала, прыгнула как в омут, потому что здесь все осточертело. Я уже понимала, что ничего хорошего меня здесь не ждет. И поехала в первую страну, в которую удалось заполучить приглашение. — И куда же? — В Голландию, в Амстердам. Причем я ехала, я знала, что приглашение липовое, что негде будет жить и денег тогда меняли с гулькин нос. Я поехала с одним приятелем, которому тут светила тюрьма за его глупость. — А что он сделал? — Да ничего интересного. Связался с бандитами, а они его подставили, вот мы вдвоем и сорвались. Вышли на вокзале, все кругом такое красивое, а нам ни до чего, жрать хочется до смерти и понимаем, что деньги надо беречь. Бродили мы с ним по центру, а кругом, там вокзал такое место — одни торговцы наркотой стоят, у нас уже от запаха марихуаны и с голодухи голова кружится, идем, уже ничего не соображаем. Вдруг на какой-то улочке слышим русскую речь. Мы такие окрыленные кинулись, говорим, ребята, родимые, подскажите, куда да него. А они так холодно смерили нас взглядом и говорят: ничем вам помочь не можем, выкручивайтесь сами как хотите. Много вас тут таких бродит, каждому не поможешь. Выживете — будем знакомы. — Вот сволочи! — Да нет, почему,