На Васильевский остров… [litres]

На воле Юля опустила уголки губ и заревела: спасибо тебе, что ты со мной возишься… «Да ты что, – захлопотал я, – не хватало еще, чтобы!..» – эти заранее опущенные уголки губ, эти вырывающиеся вместе с рыданиями букетики пара, когда-то заставлявшие меня обмирать от нежности, – долго они меня терзали, пока я их наконец не ампутировал.

Однако, прослышав, что у нее умерла мать, я наступил на горло оскорбленным амбициям и позвонил ей с предложением любых услуг, начиная от денежных. Я готов был непроницаемо снести самый оскорбительный отказ, но в М-глубине что-то все же оборвалось, когда я услышал в трубке не убитую даже горем ту особую ее интонацию, которая у ее матери переходила в некое подобие простодушной крикливости: «Руку сломила. Там на взгорочке были копытца натоптаны, а я возьми…» – ее «мамаша» готова была с детской доверчивостью отвечать на формальный вопрос полузнакомого человека. Впрочем, она меня с тех похорон ее пропащего сына тоже запомнила: «Он такой интеллигентный, ты бери с его пример», – знает такое слово – «интеллигентный», любовно фыркнула Юля. Но не скрою, известие о смерти ее матери обдало меня холодом больше оттого, что Юля давно страшилась остаться с отцом вдвоем – «мы с ним поубиваем друг друга». И я на разные голоса навязывал и навязывал свою помощь, а она октавой выше обычного повторяла как попугай: ничего не нужно, зачем?.. Но я продолжал звонить ей каждый вечер, и она, хотя и отвечала совершенно мертвым голосом, разговора по своей инициативе все же не прерывала, несмотря на то что говорил я, может быть, с чрезмерной ласковостью: все, дескать, и в самом деле проходит, перемучаешься и снова начнешь радоваться, улыбаться… «Мне это не нужно, – отвечала она, но полной уверенности в ее голосе я уже не слышал. – Мне лишь бы отца дотащить. Его в больницу предлагают взять, но я хочу, чтобы это дома произошло…» «Ты сейчас замучена. А потом снова оживешь», – почти сюсюкал я и читал ей Фета: для ясных дней, для новых откровений переболит скорбящая душа. И чувствовал, как она затихает: преданность к возвышенной ауре, окружающей стихи, не умирала в ней – они и впрямь святые, эти отличницы из низов.