Аз есмь царь. История самозванства в России

«Наивный монархизм». То, что Мельников называл «преданностью» царской династии и легковерием, позже назовут «наивным монархизмом» или «народным монархизмом» – две формулы с одинаковым значением. В традиционной историографии они служат главным объяснением самозванства. Вера народа в «доброго царя, любящего свой народ» рассматривалась как примитивная форма сознания. Такая трактовка вызывает по меньшей мере два вопроса, ответов на которые историография не давала. Не были ли наивны сами представители элиты – дворянство, Православная церковь и вообще вся просвещенная среда, – создавшие и три века поддерживавшие миф о царе, избранном Богом? Как определить в русской истории более высокий уровень сознания, нежели пресловутая «наивность», и кого считать его носителем? Приводят слова крестьян, говорящие об их слепой, почти религиозной вере в царя. Но цитированный выше пензенский помещик на этот счет замечает: «Возгласы во время возмущений „За Бога и царя!“ ложны и не в первый раз придуманы для того, чтобы дикому остервенению иметь какую-нибудь опору». В тот период, к которому относятся приведенные факты, эти слова крестьян пользовались, кажется, меньшим доверием, чем у позднейших историков. При чтении источников иногда создается впечатление, что, в отличие от помещиков, некоторые жандармы и судьи, обязанные допрашивать крестьян, принимали их правила игры и, чтобы не усугублять их вины, делали вид, будто доверяют их наивности.

«Миф о царе». Такой примитивной форме сознания должен бы соответствовать миф о добром царе-спасителе. На этот счет существует устоявшееся, непререкаемое мнение: «миф о царе был ложным». Это мнение в ряде случаев высказывается известными историками, авторами авторитетных научных трудов, что делает обсуждение данного тезиса еще более необходимым. Это утверждение основывается на двух предрассудках. Первая состоит в том, что миф относится к тому же когнитивному полю, что и наука, но имеет примитивную форму, точно так же, как наивный монархизм по отношению к просвещенному сознанию. Мы исходим из другой посылки: миф – это истинное слово, которое говорит о реальности, ибо речь в нем идет о том, что явлено. Это слово – элемент мировоззрения и мира, основанного на божественном откровении. В таком мире слово мифа истинно, поскольку оно констатирует явленый факт. А логос – это то слово, которое объясняет, потому что имеет целью убедить, и которое вписывается в разбожествленную концепцию расколдованного мира. Вслед за Жаком Буврессом и Людвигом Витгенштейном можно утверждать, что «миф и научную истину» нельзя «поместить в одну плоскость и противопоставить друг другу». Вернуть миф в его собственный мир значит отказаться от ненужных попыток определить степень его истинности и не помещать обусловленные им практики на то же поле, что и наши политические практики, что неизбежно ведет к признанию первых, в частности самозванства, заблуждением.