Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

– Какие там билеты, – возразил Костя, – едемте, сейчас, прямо на пароход. Я переговорю с капитаном, и вы там же заплатите за проезд.

Через четверть часа, которые мне понадобились на получение разрешения от командира и на сборы своего нехитрого багажа, мы уже летели на калимерке. Я и Костя сидели на наветренной стороне, чертящей бортом воду, шлюпки, которой правил Ставро. В такую погоду он даже мне не доверил бы руля. Я, в свою очередь, не очень доверял ему и взял в руки шкот: безопасность такого плавания в такой же степени зависит от того, кто держит шкот, как и от держащего румпель.

Пароход «Афины» качался даже на рейде. Когда я поднимался по штормтрапу, меня на мгновенье вновь охватило малодушие и нечто похожее на раскаяние, что я решился на это, казавшееся мне тогда совершенно безрассудным, предприятие. Но отступать уже было поздно.

Поднявшийся вместе со мною Мускутти вступил в переговоры со встретившим нас капитаном парохода, высоким худым стариком, с красивым, гладко выбритым лицом. Дело было улажено быстро, и через минуту Костя, пожав руку мне и капитану, уже полез обратно в калимерку, чтобы возвращаться на берег.

Капитан повел меня вниз и указал мне каюту, оказавшуюся, к большому моему удивлению, довольно чистым и уютным обиталищем. Дверь из каюты выводила в небольшую кают-компанию, где, когда мы вошли, обедали три грека, должно быть помощники капитана и механик.

Войдя в каюту, я сразу же надежно привязал ремнем свой чемоданчик, мой единственный багаж, к ножке стола, чтобы, по выходе в море, он не превратился бы в бумеранг. Попробовав, хорошо ли задраен иллюминатор, я вышел в кают-компанию, где охотно принял предложение греческих моряков пообедать с ними. Я не успел это сделать на «Хивинце», и болтаться с пустым желудком мне не хотелось, – можно было укачаться.

Я еще пил ароматный кофе (греки – такие же мастера по варке кофе, как и турки), как почувствовал по вздрагиванию корпуса, что пароход выбирает уже якоря. Пора было принимать дальнейшие меры предосторожности. Быстро допив кофе, я ушел в каюту и, полураздевшись, вклинился в гробообразную койку.

Часы показывали двенадцать, когда до моего слуха глухо донесся стук заработавшего пароходного винта…

В пять часов вечера я поднял от подушки тяжелую голову и, уцепившись за стенной крюк над койкой, перегнулся через ее край, чтобы взглянуть в иллюминатор. Только что омытый мутно-зеленой, как бутылочное стекло, волной, иллюминатор вскинулся вверх, и я увидел у нас на левом траверзе освещенный багровыми лучами заходящего солнца, опоясанный белой пеной бурунов, высокий скалистый мыс Акротири. От выхода из Судской бухты до этого мыса – три мили. Эти три мили мы вытанцовывали пять часов! Всякий моряк ясно себе представит, какой это был веселый танец.

Когда на третий день, при значительно уже стихшей погоде, я вышел на палубу парохода «Афины» с чемоданчиком в руках, чтобы спуститься по сходне на пирейскую набережную и увидел у трапа капитана, я подошел к нему и крепко, с чувством, пожал ему руку. Мои познания в греческом языке были слишком слабыми, чтобы я мог выразить на словах мое восхищение его мужеством и мою благодарность за благополучное доставление меня в тихую гавань Пирея.