Любовь по-санкюлотски [Quand l’Amour était Sans-Culotte]

Лакретель уточняет: «Семьи попавших в беду людей очень часто обращались, и не зря, за помощью к той, чья власть над сердцем Тальена возрастала день ото дня»[227].

Ламартин придерживается того же мнения, говоря в свойственном ему стиле: «Это одна из тех женщин, очарование которых безгранично, а естество служит, как у Клеопатры или же Теодоры, тому, чтобы подчинять себе тех, кому подчиняется мир, и для того, чтобы быть тираном душ тиранов…»[228]

Прюдом столь же категоричен в суждениях: «Она (Терезия) смогла смягчить жестокость своего будущего мужа. Так же почти, как приручают молодого тигра, она сумела искусно отучить его от кровных инстинктов»[229].

И наконец, Флейшманн в свою очередь пишет: «Благодаря Терезии эшафот смог отдохнуть, жажда голов стала менее интенсивной, в Бордо воцарилось милосердие. На высокой и красивой груди Терезии Гальен позабыл про задачу, поставленную перед ним Комитетом общественного спасения. Любовь заставила его пренебречь политикой»[230].

Остановив работу гильотины, Терезия вознамерилась облегчить жизнь тех бедняг, которые гнили в тюрьмах. Как-то вечером, когда Тальен переводил дух после очередной любовной схватки, во время которой она превзошла саму себя, молодая женщина завела речь в защиту заключенных.

Измученный сладострастием, комиссар Конвента пообещал что-то для них сделать. Спустя пять дней во время заседания, посвященного вступлению в должность комиссара нового Комитета управления, он произнес речь, очень удивившую его друзей:

— Режим тюрем, — сказал он, — отныне будет лишен никому не нужной жесткости, родные и друзья заключенных смогут дать им все те утешения и всю ту нежность, которые требуют естество и гуманность.

С тех пор жизнь заключенных форта А стала менее тягостной. Зная о том, что изменению режима их содержания они обязаны Терезии Кабаррю, заключенные воздали ей должное. Один из них сочинил даже несколько вольные слова на мотив «Карманьолы», куплет которой я вам привожу: