На линии

На площади Илецкой Защиты Осоргин с трудом отлепил затяжелевший зад от седельной подушки, слез на землю, бросил повода Ружейникову. Запустив руку в карман, купец достал мешочек, развязал, вытащил монетку, бросил обратно, достал новую, протянул казаку.

— На! А это, — купец всыпал в ладонь Ружейникова еще три монетки, — снеси в церкву, пусть помолятся за счастливый доход каравана.

— Охота ж вам в даль такую тащиться было, — получая обещанное вознаграждение за сопровождение до Мертвецовского форпоста и обратно, спросил купца Ружейников. — Простились бы в Оренбурге, вот и не пришлось б тратиться.

— Дышу тяжестно… Не дождусь, заберет бог. Уж так медленно, черти горбатые, ступают. Да азиатцы у родничков отдыхают слишком. Полежать горазды, чище наших, российских. Со своей-то ленью как верблюд с горбом, а чужая прямо-таки душу вынимает.

— А на кой ж посылать, когда и дождаться но чаете?

— Обвык. В нашем дело пока фарт — торгуй!

Луке было удивительно. Впрочем, и в его родной Сакмарской станице выходил в поле пахарь и сеятель, а когда колосилось поле, он уже лежал в гробу! Случалось и так.

Ружейников приехал в Илецкую Защиту к Епанешникову. Сейчас он увидел его с Созынбаем. Киргизка только что выпустили с гауптвахты, и он заехал проститься с магазейн-вахтером перед отъездом в степь. Ружейников подошел к ним:

— Твои ордынцы опять извели человека. Народ ваш сварил Плешкова в котле и съел, — Ружейников прямо смотрел на киргизка и, пожалуй, готов был сцепиться с ним и на деле.

— Народ не убивает, Лука, — тихо произнес Епанешников.

— Я убивал, но теперь скорее моя рука отсохнет, чем тронет русского, — отвел глаза Созынбай. Страха в них не было.

Прямо на них неожиданно вышел Пологов. Остановился, повернул к комендантскому дому.