Последний подарок Потемкина [litres]

Сенька с облегчением кивнул головой.

– Я иногда не понимаю простейших вещей… Вот, например, совершенно не представляю себе предел функции, аргумент которой стремится к бесконечности, – понуро добавил он, – особенно про бесконечность… Что это – бесконечность? Ну, на простом, на человеческом языке…

– Какая прелесть! – всплеснул руками академик Ухтомский, – представляете, Сеня, – эта же проблема ужасно мучила и меня в университете.

– Помог мне и, пожалуй, изменил мое представление о физическом смысле бесконечности умнейший и наидушевнейший педагог – Наум Лазаревич Меламуд. Из крещеных евреев. Но это отношения к делу не имеет… Однажды, увидев меня в трансе, Наум Лазаревич вежливо осведомился о причине. И, услышав мои горестные причитания по поводу ну никак непонятного мне определения в учебнике Чебышева по «Математическому анализу», сказал:

– Алексей, посмотрите на меня… Представьте себе, что я – функция, а стена – это мой предел. И с этими словами низенький и довольно полный Наум так быстро устремился к стене, что я, признаться, испугался, что он на полном ходу себе лоб расшибет… Однако, не дойдя двух шагов до оной, он вдруг затормозил и стал приближаться к стене намного медленнее. Шаги его становились всё мельче и мельче, а затем и вообще превратились в еле заметное передвижение. Практически – топтание на месте.

– Вот видите, Алексей, – кокетливо поглядывая на меня и одновременно делая малипусинькие шажочки, сказал Наум Лазаревич, – я двигаюсь к своему пределу, но, так как каждый мой шаг становится всё меньше и меньше, я никогда этого предела не достигну. Я могу стремиться к нему вечно, но не достигну никогда!.. Никогда, – вдумайтесь в это утверждение! Вот это и есть преамбула к бесконечности… Гениально, не правда ли? До сих пор ему благодарен. Убили его в гражданскую. Чудеснейший был человек, Царствие ему Небесное…

И, машинально перекрестившись, внезапно спросил:

– Позвольте задать вам вопрос?

– Да, конечно.

– А вы к какой конфессии принадлежите, Сеня?

Сенька удивился тому, что этот вопрос не вызвал у него ни смущения, ни стыда. Наоборот, от Ухтомского повеяло чем-то теплым и даже родным…

– Я не знаю, что ответить, Алексей Алексеевич, – задумчиво и честно сказал он. Ещё полгода назад я бы ответил, что я – атеист, как любой советский школьник. А сейчас даже и не знаю. Со мной много странных вещей произошло… И потому у меня нынче в голове какая-то смесь из полухристианства-полуязычества. И иудаизма, наверное, хотя о нем-то я меньше всего знаю, как выяснилось… Таких конфессий, наверное, и не бывает…

– Ну, отчего же, Сеня. Эклектика вполне приемлема и в религии, главное, чтобы не было поклонения догме… Догмы могут быть страшнее демонов… Я вот значительный отрезок жизни посвятил Единоверческой Церкви. Вы, небось, и не слыхали про такую? Это тоже в какой-то степени эклектика. Это, знаете ли, такая попытка воссоединить всех православных, разделенных вот уже три века клином никонианства…