Сноха

За милыми перебранками настроение улучшается. Я снова напяливаю смокинг, поправляю бабочку и, взяв в руки нечто из шелка и сетки, украшенной вышивкой, кричу. — Ты скоро, Олюшка? Мы же опаздываем…

К ЗАГСу мы приезжаем самыми последними. Жених и невеста уже топчутся перед распахнутыми в зал дверями. А новый губер, строгий и мрачный мужик, пытливо оглядывает каждого гостя. Увидев нас с Ольгой, он добродушно кивает и, взяв под руку Елену Прекрасную, торжественно входит в зал регистраций. Мы с Ольгой замыкаем шествие. И встав во втором ряду, лениво наблюдаем за церемонией. Не знаю, для кого как, но лично мне сразу вспоминается наша свадьба. Ольгино «да!», которое я ждал с придыханием. И все боялся, как последний дурак. А вдруг она откажется? Вдруг передумает?

И вот теперь, глядя, как Елена Прекрасная кивает своему избраннику, я отлично понимаю, что испытывает ее жених. Будь ты губернатором или сенатором, но никто не застрахован от отказа. Я смотрю на багровую шею губера-молодожена, точно зная, что он нервничает. Так же, как и я два месяца и двенадцать дней назад. И только когда надел Ольге обручальное кольцо на палец, немного выдохнул. Но если честно, до сих пор очкую время от времени. Особенно, если вспомнить, как мы удирали из Шотландии. Боюсь даже представить, чем закончилась бы эта жуткая история с картинами, не явись я в тот злополучный день в Эдинбург. Осталась бы в живых Ольга, и где бы оказался мой сын? И что именно искали в доме Юэнн и Нора? Много вопросов, но на большинство из них мы так и не получим ответа.

За прошедшие три месяца жизнь наша не очень-то изменилась. Но, наверное, мы научились слушать друг друга и, самое главное, слышать. Не прятать голову в песок, не убегать или запивать проблемы алкоголем, а садиться напротив друг друга и спокойно обсуждать ситуацию.

Те же картины можно было втихаря доставить в музей, а потом бы преспокойно обнаружить в хранилище. А следом закрыть уголовное дело. И волки сыты, и кошки целы… Или овцы, мать их!

Но Ольга не оставила мне ни единого шанса пойти на попятную. Да и кто я такой, чтобы спорить с любимой!

— Ты обещал, — напомнила наш разговор в Эдинбурге.

— Да я и не отказываюсь, — отмахнулся я.

«Прости, сынок, — мысленно говорю я старшему сыну. — Ты облажался по-крупному. Связался с Терезой, став в ее руках марионеткой. Я бы подтер за тобой. Как обычно. Вот только на кону стоит мое счастье и вся оставшаяся жизнь. Прозябать ради тебя или жить с Ольгой? Ответ очевиден, правда?!»

Вернувшись из Шотландии, я долго думаю, как поступить, и, как всегда, иду к Пирогову. А тот, подключив какого-то знакомого капитана, вывозит из Эдинбурга те самые злополучные полотна. Я не спрашиваю, как они проходят обе таможни. Но как только картины попадают на родину, беру у матери ключи от квартиры, где когда-то жил мой старший сын. В отсутствие квартирантов люди Пирогова заносят их в комнату, в которой Галка хранит всякий скарб, и закрывают на замок. А потом уже Дашка берет дело о музейной краже под свой личный контроль и инициирует обыски в квартирах всех подозреваемых. Живых и мертвых. Как результат, Дашке — премия, музею — его пропажа. А Найтам моя жена отправляет ссылку на репортаж местного телевидения.