Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги
- Автор: Пращерук Наталья Викторовна
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-398-1
- Жанр: Филология
Электронная книга - «Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги». Краткое содержание книги:
Книга предназначена для научного гуманитарного сообщества и для всех, интересующихся творчеством И. А. Бунина и русской литературой.
Очевидно, что леонтьевский герой, создавая свой образ прошлого, открыто и подчеркнуто демонстрирует высокую эстетическую восприимчивость по отношению к миру, особый художественный дар видения реальности. Однако позиция «безудержного эстетизма» далеко не исчерпывается вышесказанным. Важно, что Ладнев (и в этом отношении автор максимально приближен к герою) и в оценке жизненных явлений, и в выстраивании человеческих отношений руководствуется эстетическим критерием. То, что эстетически непривлекательно, некрасиво, теряет для него всякое обаяние, даже если это может быть объяснено и оправдано здравым смыслом или с этической точки зрения. Так, супруги Ковалевы, жившие в детском сознании героя в органичном соотнесении с мифологическими персонажами – Венерой и Аполлоном, не выдерживают впоследствии испытания пошлостью и постепенно вытесняются из его мира как утратившие некую эстетическую оформленность, эстетический колорит. В книге есть эпизод, когда, уже будучи юношей Ладнев, встречается с Ковалевыми. Прошло десять лет, и герой чутко фиксирует происшедшие изменения, болезненно реагируя на любые проявления пошлости. Внимательный взгляд сразу отмечает внешнюю некрасивость окружающей обстановки: «Номер не совсем опрятен; открытые погребцы и ящики, разбросанное платье, посуда где попало. <…> Чай плохой» (46). А сами герои как будто продолжают тему внешней некрасивости: «Олинька по-прежнему хороша отвлеченно, но уже совершенно не в моем вкусе» (46); «Шестилетняя дочка показалась мне слишком жирна и скучна» (46). Наконец, не столько нравственное, сколько эстетическое чувство героя решительно оскорблено вопросом Олиньки о тетушкиной скупости и последующим разговором на эту тему. Ладнев, конечно, несколько смущается от осознанного вдруг контраста между жизнью бедных тружеников Ковалевых и жизнью в Подлипках, где «большие, чистые и широкие комнаты, цветы, старинная, но прочная и удобная мебель, тетушка с наставлением на устах, а пуще всего – ящики ее туалета» (47) с сокровищами, достаточными «для услаждения жизненной муки двух десятков семей». Однако это отнюдь не мешает ему осознать и другое: «Отчего эта похвальная жизнь Ковалевых так чужда мне теперь? Родного сердцу уже нет в них ничего!» (47–48). Герой не может изменить своему эстетическому чувству, которое протестует против пошлых посягательств на эстетику жизни и отношений.
Через призму эстетического он воспринимает практически всех окружающих его людей. Так, подружка его детства, крестьянская девочка Катя обладает для него особым очарованием, потому что она для него «не горничная, и не просто Катя, <…> а даровитая простолюдинка (курсив автора. – Н. П.), священный предмет» (131). С мыслью об умершей матери Ладнев привык «соединять чувство изящного», и потому он откровенно признается, что не может разделить горе Модеста, потерявшего мать: «…его старушка, казалось мне, только мешала ему жить оханьем и растрепанными волосами. Ни китайский кофейник, ни рассказы сына, ни миньятюр на слоновой кости нимало не озаряли ее в моих глазах: все это только согревало какой-то темной душной теплотою» (155). Сами события жизни двоюродного брата только потому так волнуют героя, что проживаются им эстетически, в ярких, колоритных картинах и образах: «Все эти рассказы: крестница, береза, медальон, дедовский кофейник, стенящая старуха, желтый домик с грязным двором и бедный, благородный студент, ныряющий на ваньке из ухаба в ухаб из-за рубля серебром в час. <…> Какова эта смесь?» (138).
Любопытно, как Ладнев воспринимает своего брата, далеко не безупречного в нравственном отношении. Переживая по поводу его неблаговидных поступков, он тем не менее не перестает любоваться его манерами, грацией движений, жестов, внешним обликом в целом: «Я молчал, и хотя был сильно огорчен за бедную тетушку, но все-таки подумал: “Вот человек! Даже сердится-то красиво! как он согнется! как рукой махнет!..”» (128). Так входит в роман больная для Леонтьева тема очарования зла, определившая своей неразрешимостью не только напряженность духовных исканий писателя, но и драматический характер его личной судьбы. Художник, с одной стороны, наделяет героя способностью остро чувствовать двоящуюся природу красоты, а с другой – угадывает гибельность эстетического универсализма в отношении к жизни. Эта проблематика, очень важная для понимания феномена Леонтьева, включает его философско-художественные искания в сферу прямых перекличек с Достоевским.
Ладнев, подобно Мите Карамазову, захваченный тайной красоты, ищет в любви, в переживании любовного чувства все новые и новые ее проявления. Власть Эроса, которую испытывает на себе герой, помогает ему острее, трепетнее, тоньше почувствовать красоту мира, пережить ту самую «боль от красоты», о которой уже говорилось. «Кто хочет узнать подлинного Леонтьева, должен пережить чары и отраву его беллетристики», – писал С. Булгаков, имея в виду эротичность его прозы, «едва различимый подчас, но сильно действующий яд чувственности»[303]. В «Подлипках», сравнительно небольшом по объему тексте, невероятное и, пожалуй, не имеющее аналогов в русской литературе число женских персонажей: Катя, Клаша, Софья, Олинька, Паша, Верочка, Людмила, Лена, Даша, Лиза. И каждая героиня, подобно Грушеньке из романа Достоевского, имеет собственный «изгиб», вносит в мир Ладнева свое, особое очарование, совершенно конкретно проявляя эстетическую ненасытность героя, его поразительную изощренность в восприятии все новых и новых оттенков красоты.
303
Булгаков С. Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. М., 1918. С. 117.