Грозовое лето

— Надо спасать то, что еще можно спасти! Надо в этих условиях автономии иметь свою скрытую от глаз Москвы автономию.

— Подпольную?

— Да, если хотите, подпольную!

Сафуан опять не выдержал, замахал руками:

— У меня есть предложение… Верное средство! Надо выпустить воззвание к народу, написать, что большевики хотят уничтожить ислам и всех мусульман крестить в кафыров!

Кое-кто несмело поддержал Сафуана:

— Правильно! Поднимем всенародный бунт!..

Имаков презрительно усмехнулся и сказал вяло:

— Счастливый ты человек, если считаешь народ глупым!.. Никто не поверит такой выдумке. Сам же видишь, что целые кантоны переходят на сторону советской власти.

— Что же делать?

Имаков с безнадежным видом пожал плечами.

Вдруг Сафуан догадался, почему Имаков держится так внешне невозмутимо: он, как говорят в народе, уронил топор в воду, он растерялся. И все же из всех присутствующих он был политиком самым дальновидным и хитроумным, это Сафуан признал скрепя сердце.

— Не будем служить панихиду, если смерть еще не пришла! Соберемся завтра у меня дома, а сегодня я схожу в обком партии, — сказал Имаков.

Он надеялся и запугать Трофимова, и обвести его вокруг пальца, но Николай Константинович знал, почему Имаков пришел к нему, — встретил его приветливо, беседовал спокойно. Трофимов говорил, и не впервые, что попытка создать автономию Башкирии вне Советской России обречена на провал, что декрет Ленина и Калинина будет встречен башкирским народом, бесспорно, одобрительно.

— А если горстка бывших ревкомовцев не поймет это сейчас, то им же хуже.

— Некоторые коммунисты-башкиры намерены выйти из партии в знак протеста против произвола.

— Я бы не советовал им это делать, — мягко сказал Трофимов, не стремясь к полному разрыву с ревкомовцами. — Однако такой ультиматум нас не испугает.

Совещания и на квартире Имакова, и в доме ревкома ни к чему не привели, но неожиданно разнеслась весть, что получено тайное письмо Заки Валидова из Москвы. Июньской знойной ночью в байском двухэтажном доме собрались высокопоставленные деятели республики, даже приплелся мулла в белой чалме. Вчерашние и нынешние наркомы воинственно озирались, бросали друг на друга пренебрежительные взгляды, то и дело поправляли портупеи и кобуры револьверов, будто готовы были к походу. В подъезде и на дворе, за забором, прятались часовые с винтовками. Окна занавесили шторами и одеялами.

Имаков говорил так же бесстрастно, как прежде, но в глазах его сверкали задорные искры:

— Агай-эне! Заки-агай, великий вождь нации, прислал со специальным курьером послание.

— Так, так, послушаем! — встрепенулся мулла. — Верю, что Заки-агай провозглашает отделение Башкирии от России.

Имаков даже не удостоил его уничтожающего замечания.

— Заки-агай шлет из Москвы нам братский привет и желает отпраздновать ураза байрам[58] в молитвенном единении. Большевики не выпускают Заки из Москвы, он томится на чужбине, но душою неразрывно с нами.