Луна и солнце [The Moon and the Sun]

Оделетт подняла голову и воззрилась на Мари-Жозеф с таким бешенством, что та ошеломленно отстранилась.

— Я — принцесса! — крикнула Оделетт. — Пусть я рабыня, я — принцесса! Мой род на тысячу лет древнее Бурбонов или любых французов! Мои предки были правителями, когда этих варваров еще обращали в бегство римляне!

— Знаю.

Мари-Жозеф отважилась обнять ее.

Оделетт прижалась к ней, дрожа от отчаяния и плача от ярости.

— Знаю, — повторила Мари-Жозеф. — Но он бы никогда не признал тебя супругой. Он не повез бы тебя в Константинополь. Я никогда бы не отослала тебя, но, если бы он обратился к королю и король повелел бы изгнать тебя, я не смогла бы ему помешать.

Она погладила Оделетт по волосам, от ее прикосновения шпильки выпали, длинные пряди рассыпались по спине Оделетт и черным крылом раскинулись на постели.

— Я дам тебе вольную, — сказала Мари-Жозеф.

Оделетт отстранилась и заглянула ей в лицо:

— Она говорила, что вы никогда меня не освободите.

— Кто?

— Монахиня. Мать настоятельница. Всякий раз, когда я причесывала, — ну, когда она принимала любовников…

— Любовников?..

— Да, любовников. Можете мне не верить, но это правда.

— Я тебе верю, — сказала Мари-Жозеф. — Я поражена, но я тебе верю.

— Она говорила, что вы никогда не дадите мне вольную. Она говорила, что вы отказались меня отпустить.

— Сестры убедили меня, что владеть рабыней — страшный грех.

— Само собой! — отрезала Оделетт.

— Да. Но они не хотели, чтобы я тебя освободила. Они хотели, чтобы я продала тебя, а вырученные деньги отдала монастырю.

Она по очереди поцеловала обе ладони Оделетт.

— Я боялась, я не хотела тебя продавать, Оделетт, душенька. Они не разрешали мне даже поговорить с тобой, я не знала, чего ты хочешь, и думала, пусть здесь и ужасно, в другом месте может быть в сто раз хуже…

— Ничего ужасного в монастыре не было! — возразила Оделетт. — Я делала им прически. По мне, уж лучше вышивать белье монахинь, чем стирать чулки вашего брата…

По щекам Мари-Жозеф потекли слезы — слезы потрясения от поступка Шартра, слезы облегчения от признания Оделетт и, если быть честной, слезы жалости к себе, ведь Мари-Жозеф пребывание в монастыре казалось невыносимым.

— Неудивительно, что мадемуазель и королева Мария похитили тебя у меня, — сказала она, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Но сейчас это не важно. Я отказалась продать тебя…

— Рада это слышать. Пусть только кто-нибудь попробует снова меня поработить. Я ни у кого не буду рабыней, кроме вас.

— Ты ни у кого больше не будешь рабыней, — провозгласила Мари-Жозеф. — Отныне ты свободна. Мы будем как сестры.

Оделетт промолчала.

— Я спрошу… — Мари-Жозеф помедлила. Она засомневалась, способна ли вынести здравое суждение, ведь совсем недавно она опрометчиво доверяла Шартру. — Спрошу графа Люсьена.

Хотя граф Люсьен считался опасным вольнодумцем, по крайней мере, он был честен.

— Он объяснит мне, как поступить, какие бумаги тебе понадобятся, но с этой секунды ты свободна. Ты — моя сестра.