Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Сосед сообщил, что его зовут Валерой, он из Октябрьского района Самары. Дальше Валера начал выстукивать номер своей статьи, но я сбился со счета и перестал общаться, ибо никакого Валеры с Октябрьского района не знал и смысла заниматься перестуком не было (как оказалось позднее, даже очень был).

В самом карцерном коридоре вроде бы общаться было не с кем. Я простучал на всякий случай стены соседних камер, ответа не последовало — они стояли пустыми. Однако наутро из камеры, расположенной через одну от моей, раздалось пение. На этот раз голос был уже далеко не юношеский, наоборот, хрипящий и сиплый, и его нельзя было не узнать. Моим соседом оказался Кощей.

Я как-то с недоверием относился к разговорам урок, которые утверждали, что в ГУЛАГе всегда встретишься со знакомым человеком, куда бы ни загнали — если не в СИЗО, то в зоне или на этапе. Теперь я убедился, что это было именно так. ГУЛАГ был похож на некий частный клуб, который посещали одни и те же члены.

Кощей прошел психиатрическую экспертизу в Челябинске, и вопреки своему желанию был признан вменяемым, хоть он и беспощадно «косил». Теперь ему светил полноценный срок лет в восемь-десять, в карцер он попал за то же, чем занимался и на этапе в Челябинск, — за переписку с женской камерой. При сборе мисок, упрятав на дно мешочек сахара, оставшегося с Института Сербского, я отправил его Кощею.

Кощей поблагодарил, попросил адрес для связи. По наивности я дал ему адрес Любани. Позднее она с удивлением писала мне о его письмах с просьбами о передаче. Она даже отправила одну, но в ответ Кощей начал писать ей нелепые письма, которые обычно пишут «заочницам» — с объяснениями в любви и прочей дурью, так что на этом переписка и закончилась.

Из этого карцера выводили на прогулки — поднимая наверх, во дворики на крыше. Над головой распростерлось лето, было жарко, в тайном месте — под лавкой в середине дворика — я увидел написанное мелом, вернее, известкой со стены: «Привет Профессору от Философа. Ст. 190-1». Надпись выглядела комично, но месседж был понятен: арестовали Толю Сарбаева, и он тоже сидел здесь в СИЗО.

Арест Сарбаева был целой эпопеей. Еще в декабре Толю задержали на самарском вокзале — он возвращался из Владимира, где учился на каких-то профессиональных курсах. Возвращался через Москву, там виделся с диссидентами. Прямо на перроне его встретил Иновлоцкий с милицией. Толю обыскали и изъяли книгу по анархизму, изданную еще в 1919 году, французскую книгу интервью с диссидентами, а также «Информационный листок Средневолжской группы в защиту прав человека».

Это была идея Сарбаева — надо признать, что Сарбаеву пришлось меня уговаривать, — но в итоге «Информационный листок» мы написали уже вместе. Проект имел смысл. Все Хельсинкские группы были общенациональными — Украинская, Литовская, Грузинская, Армянская, — и только в РСФСР была «Московская». Мы же хотели вывести Хельсинкское движение за пределы столицы и создать прецедент, после которого возникнут и другие региональные Хельсинкские группы. Политические режимы в Москве и в России были различны, требовались и разные реакции на разного уровня нарушения прав человека[45]. У нас были адреса диссидентов из Горького (Нижнего Новгорода) и Саратова, Сарбаев предлагал связаться с ними и создать свою правозащитную организацию.