Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
— Качай вагон!!
Этот эффектный и очень опасный трюк был единственным способом протеста на этапе. В каждой клетке зэки слипались в массу у стены, после чего быстро шарахались к решетке — и тут же назад. Через пару минут их движения становились синхронными, и вагон действительно на полном ходу начинало сильно раскачивать. Мы тоже метались в тройнике между стеной и решеткой, хотя всем было страшно. Казалось, еще несколько бросков, и вагон слетит с рельсов — после чего от «спецконтингента» останется только фарш.
Испугался и начальник конвоя. Он выскочил из конвойного отсека, отматерился на всех и приказал выводить в туалет. Качка прекратилась.
Мест в Столыпине не хватало, забили даже тройник, где я сидел, и там оказались семь человек. Среди попутчиков были два солдата из медсанбата. Они получили по восемь лет за то, что вытягивали из ампул морфин, кололись им, а в ампулы заливали обычную воду, после чего их запаивали. Солдаты делали это с чистой совестью — война была далеко в Афганистане, морфин все равно через некоторое время списывали за истечением срока годности. Афера вскрылась совершенно случайно. Командир батальона тоже был не прочь уколоться и с неприятным удивлением заметил, что морфин «не берет».
На станциях вагон превращался в газовую камеру — окна закрывались, и все заволакивалось фиолетовым табачным дымом.
— Открой окно, командир! Задохнемся все, — пытался достучаться до сержанта какой-то зэк.
Сержант резонно отвечал: «А хули ты сам куришь?» В ответ на это шел отборный мат — сержант был прав, так что, кроме мата, ответить было нечем. Зэки курили вовсю и напоминали каких-то легендарных самураев, решивших смыть позор пленения смертью — правда, не сделав себе харакири, а избрав не менее мучительную смерть от удушья.
За окном пышно расцветало лето. На солнце блестели реки, луга сверкали красками полевых цветов, вихрь воздуха закинул в Столыпин несчастную пчелу. Она упорно билась почему-то о слепую стену Столыпина, пока кто-то ее не раздавил.
Все раскручивалось в обратной последовательности, как при перемотке фильма. Те же станции, которые я проезжал по дороге в Москву, те же прожекторы на лагерных вышках, те же встречные поезда под теми же номерами. В Потьме снова долго стояли, там выгрузили половину Столыпина — и тут же вновь под завязку нагрузили новым «спецконтингентом». «Особняки», следственные, женщины, зэки строгого режима в кирзовых ботинках и черных униформах — снова «Ноев ковчег», каждой уголовной твари по паре.
Снова ядовитый махорочный дым, духота, топот конвойных сапог, ругань зэков, которых дотошно шмонали, то есть грабили.
— Начальник, воды!..
— Начальник, в туалет, на оправку!..
Под эти стоны я дремал, засыпал и просыпался. Выехали только вчера, но казалось, что поезд в пути уже очень долго. День этапного сурка.
В Самару поезд приехал ближе к полудню. Здесь было еще жарче, чем в Москве. Стоило только вагону остановиться, как за пятнадцать минут от крыши — я лежал, как обычно, на верхней полке — разил жар, как из доменной печи. На станции, как и положено, солдаты задраили форточки, и вагон тут же превратился в некий филиал «горячего» буддистского ада.
Городской конвой запаздывал. Поезд стоял, из форточек больше приносило жар, чем выносило дым.
— Начальник, дай воды, человеку плохо!..
В обморок упала какая-то женщина. Тройник стоял в наибольшем отдалении от первой, женской, клетки, так что доносился только визгливый шум.
Наконец, появился начальник конвоя, и солдаты, как сорвавшись с цепи, начали выталкивать зэков из клеток.
— Выходи, быстро! Без последнего!..
— Этого в стакан, — скомандовал начальник конвоя, стоявший у воронка с пачкой дел в руках.
Дверь стакана захлопнулась. Стены воронка были раскалены, металл обжигал руки. Нечем было дышать, по телу тек густой пот. Носки промокли, влага снова хлюпала в сапогах.
Не помню, как я добрался в камеру привратки. Снова валялся там на бушлате, брошенном прямо на бетонный пол, и заглатывал воздух, как попавшая на берег рыба. Здесь было душно, но не так жарко — толстые бетонные стены хранили холод, наверное, еще с зимы.
Тогда, полгода назад, эта же камера привратки казалась мне адом. После горячего ада Столыпина и воронка в ней было комфортно, даже почти уютно.
«Подлец человек, ко всему привыкает», — говорил один из героев Достоевского. Достоевский знал человеческую природу — он тоже сидел.