Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Обычно заключение экспертизы становилось известным из того, в какую камеру Бутырки сажали по возвращении из Института. Признанных невменяемыми отправляли в специальный «психиатрический» блок с больничным питанием — епризнанку». Однако в этот раз все было как-то не так. Нас, троих зэков, привезенных из Сербского, просто закрыли в одной из камер уже знакомого спецкорпуса. В ней сидел один человек — эпилептик, сам ожидавший экспертизы в Серпах. Питание тоже не было больничным.

Вечером, прямо за ужином, у эпилептика начался припадок. Вдруг он по-звериному взвыл и свалился на пол с ложкой в руке. Мы успели подложить ему подушку под голову, чтобы в судорогах он не разбил ее об пол. Надо было еще засунуть что-нибудь в рот, чтобы больной не откусил язык, но под рукой не было ничего подходящего. Бутырские ложки того времени представляли из себя толстые алюминиевые полусферы на коротком и тоже толстом черенке. Такими их делали для того, чтобы зэки не затачивали ложки, в зажатый судорогой рот эпилептика черенок не пролезал. Втроем изо всех сил мы прижимали несчастного к полу — пока вой и припадок не прекратились. Потом положили его на койку — изо рта бедняги текла розовая пена.

Припадки били его каждый день. Их можно было предугадать по тому, как эпилептик мрачнел, становился раздражительным — и мы уже заранее готовили подушку и сворачивали жгутом полотенце, которым перетягивали ему рот через зубы. Через пару дней это покусанное вафельное полотенце стало похожим на знамя полка, побывавшего в битве при Ватерлоо.

Прочие соседи, хоть и были молодыми парнями, но были неразговорчивыми. Все находились в депрессивном состоянии и целый день только гадали на доминошках, признали их вменяемыми, и если признали, то сколько дадут срока. От кислого бутырского хлеба всех разносило, так что к незримо витавшему в камере депрессивному духу добавлялась еще и вполне ощутимая вонь. Вечером шестого июля меня, наконец, вызвали на этап — выйдя в коридор, я только спокойно и вздохнул.

Всю ночь, как обычно, пришлось провести на сборкепримерно в той же компании, что и по приезде в Москву. Каждый второй был арестован непонятно за что. Большинство были ранее судимые. Их невинной повесткой вызывали в паспортный стол, где ставили в паспорт штамп «Выписан», — и наутро арестовывали за «нарушение паспортных правил». Предолимпийская чистка была в полном разгаре.

Грузили в Столыпин где-то в районе Казанского вокзала. Этап в Самару выдался очень тяжелым. Лето близилось к своему апогею, но даже для июля с утра было очень жарко. Пока вагон маневрировал на путях, солнце уже накалило крышу до того, что дотронуться до нее стало невозможно.

— Начальник! Воды!.. — раздавались беспомощные крики. Воду раздали только после полудня, в туалет не выводили почти до самой Рязани — и то вывели только потому, что в вагоне начался бунт.

После ругани и безответных просьб неожиданно по вагону покатился крик: