Четыре войны морского офицера. От Русско-японской до Чакской войны

– Это командир «Гиляка» приказали доставить к вам.

– А-а… Что ж, ты поблагодарил командира от моего имени?

– Никак нет, – испуганно бормочет боцман.

– Как же это ты, братец, сплоховал так?

– Простите, ваше благородье, не догадался.

– Ну ладно, при встрече сам поблагодарю. Поставь ящик туда, в угол, и иди себе отдыхать. Поди, и ты устал?

– Есть немного, ваше благородие. День нонче выдался нам беспокойный.

Боцман уходит, а Накатов стучит в стенку, разделяющую его комнату от комнаты Кирпичова.

– В чем дело? – глухо слышится за стеной.

– Михаил Нилыч, идите-ка ко мне, есть что-то интересное!

Когда Кирпичов входит в комнату Накатова и этот молча указывает ему на ящик, стоящий в углу, голубые, навыкате, глаза Кирпичова удивленно смотрят сначала на ящик, потом на Накатова.

– Неужели «гиляцкий» презент?

– Конечно.

– Ну, знаете, это будет почище «дианцев»! Ай да «гилячки»! А внутри?

– А я еще сам не знаю. Давайте вскроем.

Накатов открывает окно, и, высунувшись, кричит:

– Эй, на катере, кто там!

С кормового сиденья катера приподымается фигура матроса.

– Герасев, принеси из машины какой-нибудь инструмент, чтобы вскрыть ящик.

По вскрытии ящика в нем обнаруживаются три бутылки малаги и три банки каламатских маслин.

В тот же вечер старый екатерининский диван и его ровесники кресла делаются свидетелями, как бражничают люди двадцатого века.

В комнате всего четыре человека; хозяин ее сидит рядом с доктором Григоровичем, на диване, придвинутом к столу. Одно кресло занято Кирпичовым, другое – герцогом Анжуйским. На столе – бутылки с нерусскими этикетками.

На взводе – один только доктор. Он хорошо зарядился за ужином на «Александрии» и теперь «кладет лак» гиляцкой малагой. В петлице его расстегнутого белого кителя болтается Владимир с мечами; он – артурец и, когда на взводе, его любимой темой являются воспоминания об артурском сидении. Вот и теперь, потягивая малагу, он повествует о Высокой горе, Тигровом полуострове и Шантунском бое. При слове «бой» старый диван, внимательно прислушивающийся к разговору, издает недовольный скрип, который присутствующие приписывают грузности докторских телес. На самом же деле диван на своем языке говорит ближайшему креслу:

– И что за русский язык у этих молокососов! Вы только послушайте, как они выражаются, – бой! Они не понимают даже таких простых вещей, что бой – это когда боцман или старший офицер дает в зубы ротозею, опоздавшему раздернуть марса-булинь, а для того, что они называют – бой, есть прекрасное русское слово – баталия.

– Что же вы хотите, – поскрипывает в ответ ржавой пружиной кресло, занятое герцогом Анжуйским. – Вы знаете, кто их учит? Когда я, уже на старости лет, плавало на пароходе «Славянка», – о да, конечно, мое место было в командирском помещении, и вы это можете подтвердить, так как были вместе со мною, – обращается оно к креслу, занятому Кирпичовым, – так вот, когда я плавало на «Славянке», то там служил маленький белобрысый мичманок Эссен; так, знаете, мичманок как мичманок; таких покойник Михаил Петрович Лазарев драил и гонял, что называется, и в хвост и в гриву. Вот вам их теперешний учитель. Ну, чему он их может научить, я вас спрашиваю?