Ни бог, ни царь и не герой [Воспоминания уральского подпольщика]

Кто он такой, зиминец? Предатель, у которого не совсем еще очерствела совесть? Наш разведчик? Или, быть может, хитрец из тех, что служит на всякий случай и богу и дьяволу — чья возьмет?

Ни тогда, ни после я этого не узнал. Но факт оставался фактом — от чехо-белогвардейской мясорубки я каким-то чудом спасся!

Попытка восстановить старые связи по явочным квартирам не удалась: в одном месте стояли чехи, в другом хозяин и его жена были арестованы.

Утром на рабочем поезде, со всех сторон облепленном людьми, я доехал до Китоя, — дальше разрушенный путь еще не восстановили. Там часть пассажиров остались работать на железной дороге, другие пошли вправо, к Ангаре, а остальные двинулись по полотну в сторону Усолья. Я пристроился к ним. В Усолье людей поубавилось. Попутчиков становилось все меньше и меньше, а на другую сторону реки Белой перебирался всего десяток. С нами шел старик железнодорожник, его выпустили из Иркутской тюрьмы. Этот старик откуда-то знал, что через мост из Мальты в Половину ходит ежедневно балластный поезд с песком — за Белой сильно разрушена насыпь. Только с этим поездом и можно попробовать переехать мост, пеших на него охрана не пускает.

Нам повезло: мы добрались до станции Мальта как раз в тот момент, когда последний балластный состав собирался тронуться, и старый-престарый, чиненый-перечиненный паровозишко пыхтел, набираясь сил. Два кондуктора, сопровождавшие платформы, посадили нас на песок, дали в руки лопатки, чтобы мы могли сойти за рабочих-ремонтников, и паровозик сумел, наконец, стащить поезд с места. У моста, прогудев, остановились. Подошла охрана — два солдата. Чех сел на паровоз, русский взобрался на задний тормоз и зычно гаркнул:

— Ложись!

Все легли врастяжку по балласту. Снова поехали. Миновали мост, конвой слез, и поезд полез в гору…

В Черемхово я добрался ранним вечером. Куда идти? Домой? Нельзя: может быть, за моей квартирой следят. Решил пробраться к Поповой. С тракта около Андреевских копей я свернул на линию железной дороги, где беспрерывно сновал народ, и окольным путем дошел до коммерческого училища, там квартировала Софья Феофановна. На счастье, застал ее дома.

В комнате с зашторенными окнами стоял полумрак.

— Вам чего, любезный? — спросила Попова, поднявшись из-за стола.

— Не узнаете, Софья Феофановна?

— Боже мой, Петрусь! Зарос, в лохмотьях… Но это хорошо: если я не узнала, то и другие не узнают. Однако как ты сюда попал?!

Я рассказал ей все. И только потом спросил:

— А семья моя как? Мальчишка?

Софья Феофановна не знала. Сама она, конечно, к моим зайти не могла.

— Вот что, — решительно проговорила она. — Днем теперь по городу ходить можно довольно свободно. Тебя никто не опознает. Сходи осторожно домой, проведай жену. А я пока подыщу тебе квартиру. Возвращайся пораньше, а то ночью схватит патруль.

Моя квартира находилась вблизи копей Маркевича. Кроме нас, в доме жили еще две семьи: ветеринарного врача и вдовы фронтовика с детьми. Я осмотрел дом снаружи, как будто ничего подозрительного не было. Решил сначала зайти к врачу, он к нам хорошо относился. Если не узнает, скажу, что лошадь заболела.