Поезд на рассвете

— Есть же отчаянные девчата.

Карточка была маленькая — в половину ладони, тускловатая, с обломанным уголком. Торопливый и не очень умелый фронтовой фотограф снял Олю на березовой опушке, возле грузовика, быть может — перед отправкой на передовую. Подтянутым бывалым бойцом выглядела она: аккуратно заправлена под ремень гимнастерка, санитарная сумка через плечо; пилотка чуть набок, скромно подобраны прямые волосы. На фотографиях люди чаще всего почему-то улыбаются. Но Оля не улыбалась. Ее большие глаза смотрели сурово; взгляд казался много старше ее самой… Оля Карпова. Она не знала ни Юрку, ни его мать и ничем не была им обязана. Да очень ли знала до того боя Юркиного отца? А вот не побоялась — ради него, чужого человека, пошла под пули, снаряды, в огонь. Ради того, чтобы Юрка не остался сиротой.

В конце письма была короткая приписка — три неровные строчки, выведенные рукой отца. Он просил не забывать Олю Карпову, а о нем не переживать, он уже поправляется, скоро ему разрешат подниматься, ходить, и тогда пришлет подробное письмо.

Глаза матери были в слезах, но она немного повеселела, приласкала Юрку:

— Чего ж ты сразу письмо не отдал?

— Боялся… Вдруг — там похоронка.

Женщины облегченно вздыхали:

— Ну от, обошлося, слава богу.

— Живой ваш батько. Теперь ничего страшного — выздоровеет, бояться не надо.

— То спасибо — такая дивчина попалася, себя не пожалела, а то б…

— Не эта — другая бы выручила, спасла. Девчата на фронте отчаянные.

— Это вы с Юркой счастливые, Люда, — сказала Алена. — Дай бог, чтоб и всегда такие были.

Подошел бригадир. Ему тоже пересказали все, что было в письме. Зозуля слушал внимательно. Потом долго рассматривал фотографию. Сказал:

— От девка так девка. Герой!.. А мы тут с бурьянами воюем.

Вспомнив обещание дяди Павла, Анютка подергала его за рукав:

— Все дела обладил? Теперь покатай. Ты ж обещал.

— Покатаю, не жалко. Если мамка разрешит, — Зозуля подождал, что ответит Алена, но она молчала. — До дому отвезти или по степу поедем, на другое поле?

— Покатай по степу! — закружилась Анюта. — А ты поедешь, Лешка?

— Можно, — сдержанно ответил брат.

— Садись и ты, Юрко, — предложил бригадир.

— А все уместимся?

— Так вы ж народ маленький. Еще и место останется.

Прокатиться степью — что может быть заманчивей! К тому же на такой бедарке Юрка вообще ни разу не катался. Но сейчас он не хотел уезжать с поля, от матери.

— Я тут останусь, дядя Павло, — сказал он. — Буряки буду полоть.

— Ну давай, старайся. Трудодень тебе запишу. — Зозуля снял пропыленную кепку, выбил ее об колено, проборонил корявыми пальцами черный примятый чуб. — А то — поехали. До вечера ще далеко, заскучаешь тут.

— Не заскучаю.

Лешка сел в бедарку справа, бригадир — слева. Анюта втиснулась между ними и сразу — за вожжи.

— Нно-о пошла!

Гнедая затрусила рысью.

Обед кончился. Женщины опять взяли тяпки, потянулись к своим рядкам. Тетка Фекла выждала, когда Алена останется одна, подошла к ней.