Мой генерал Торрихос

Хочу рассказать теперь о реакциях трёх разных людей на смерть генерала Торрихоса: Габриэля Гарсиа Маркеса, Фиделя Кастро и одного панамского крестьянина. Начну с этого последнего.

Перед этим хотел бы попросить у читателей прощения за эту механическую и холодноватую манеру, с которой я описываю события вокруг, да и саму смерть генерала. Иначе я мог бы только излишне разгорячиться. И ещё извиниться на этих последних страницах книги, что я на протяжении всего изложения порой отвлекал внимание читателя на мою собственную персону, тогда так оно должно было быть сконцентрированным исключительно на личности генерала. Единственным оправданием этого является то, что когда я говорю о нём, то как бы говорю и с ним и обретаю возможность и даже моральную обязанность быть свободным и искренним.

А крестьянин по имени Сатурнино так сказал мне о генерале: «Не будь ты лохом, он не умер. Он тут бродит, со своей женщиной». «Да нет, Сатурнино, — сказал я, — в самолёте, в обломках мотора, нашли даже его зубной протез…» «Вас всех легко провести на мякине, — ответил он. — Он сам подложил его туда, чтобы вас обмануть и чтобы его не искали. Говорю тебе, что он жив ещё».

Генерал и Сатурнино любили друг друга и часто общались, советовались друг с другом. Впрочем, чаще Сатурнино советовал и учил генерала, а не он его. Сатурнино часто говорил пословицами, которые усваивал генерал. И порой видоизменял их. Например, Сатурнино говорил: «Когда бедняк пятится задом, нет оврага, который его остановит». Генерал переиначил однажды так: «Когда империализм попятится задом, его уже ничто не остановит».

Генерал часто вспоминал совет Сатурнино не пить вино иначе, как из горлышка бутылки, если его приглашают выпить вина. Чтобы не отравили. Когда генерал говорил ему, что яд могут добавить не только в бокал, но и в бутылку, Сатурнино отвечал ему согласно логике бедняка, что «никому не придёт в голову испортить бутылку вина, чтобы убить какого-то лоха. Так что вы пейте лучше из горлышка».

Ещё генерал любил цитировать простой и ясный закон самого Сатурнино: «Тот, кто держит свой скот отвязанным, пусть свяжет его. А если нет, то и не надо».

Помню, как однажды у Сатурнино заболели его яички и какая-то женщина лечила его колдовским снадобьем. Сатурнино спустил перед генералом штаны и сказал: «Пощупайте их, генерал, они после этого стали такими водянистыми…»

«Хорошо, — сказал генерал, быстро выработав свою стратегию, — но предупреждаю: у меня рука жёсткая, всё, что я трогаю, засыхает…» «Ой, нет, тогда не надо», — сказал и быстро поднял штаны Сатурнино.

Теперь Гарсиа Маркес. Через пару месяцев после смерти генерала я поехал на Кубу на какой-то конгресс интеллектуалов. Мы говорили с Габриэлем о чем-то в его номере в гостинице «Ривьера», когда он доверительно наклонился ко мне, сдвинувшись на краешек кресла, и сказал: «Знаешь, мне нужно, Чучу, чтобы ты поговорил с Омаром».

И остановился. Он забыл, что генерал умер! Он молчал, его лицо и руки замерли, глаза увлажнились и сверкнули каплями слёз, лицо исказилось, как это бывает только у плачущих мужчин. Он встал и выскочил в другую комнату номера. Вернулся, но уже не сказал ни слова о том, что хотел…

И наконец, Фидель Кастро. Команданте Пиньеро рассказывал мне, что, когда Фиделю сообщили о смерти генерала, он глубоко вздохнул. Потом ещё раз и ещё. И так несколько раз, пока так не пережил этот удар.

То, в чём я уверен, потому что я был свидетелем этого, так это в том, что они испытывали друг к другу взаимную политическую и личную симпатию. Помню, что в наш первый приезд на Кубу нас повезли, кажется, в долину Пикадура, если не ошибаюсь, где находилась животноводческая ферма старшего брата Фиделя — Рамона. После обеда два государственных лидера — генерал и Фидель — уединились, чтобы поговорить, как казалось, о важных и секретных делах.

Но на самом деле они — каждый из них — вспоминали почти два часа о своём детстве.