Пять дней отдыха. Соловьи [Повесть, роман]

Павел наклонил голову, и лысина его угрожающе блеснула. «Вот такой он, наверное, на кафедре, — мельком отметил Замятин. — Профессор со своей вкрадчивой воинственностью, с наигранным обаянием».

— Нет, профессор, — усмехнулся Замятин. — Принципиальность всегда была сестрой свободы. Не следует их делать врагами… И еще: при всей изменчивости реальной обстановки всегда оставались неизменные человеческие ценности.

— Например?

— Порядочность, профессор.

— Ха!.. Это ничего. Теперь я хорошо вижу, что из тебя выйдет толк.

Замятин вглядывался в его лицо. Всякий раз, когда ему приходилось говорить с Павлом, у него возникало такое чувство, будто слова его попадают во что-то вязкое, бесформенное, поэтому он и терял уверенность. Он не видел отчетливо ни его глаз, ни его губ, только расплывчатую, скользящую ухмылку. Она всегда мешала ему. Стараясь освободиться от этого старого чувства, Замятин словно искал щель, куда бы можно было заглянуть и увидеть, что творится у Павла в душе… Перед ним вновь возникла Зина, ее подкрашенные волосы, и как сидела она в кресле, постукивая дужкой очков по губам. «А ведь она уже ушла от него», — подумал Замятин. Она решилась в том паноптикуме, сидя напротив него. Но Замятин тогда не заметил этого и только сейчас отчетливо подумал: «Решилась…» Она не могла не решиться. Уж очень они чужие, эти двое.

— У меня мало времени, Серега. Мне лекцию читать… Приходи вечерком, доспорим. Согласен, мыслитель?

И неожиданно для Замятина лицо его обрело резкие, тяжелые черты, и ухмылка больше не была расплывчатой. В ней появилась определенность: Павел смеялся над ним, смеялся с издевкой, словно ходячий монумент, глядящий свысока на копошащихся людишек. Он смеялся во весь свой профессорский рот, внутренне надрываясь и закатываясь от хохота, потому что понимал, что любого опутает паутиной слов, из которой уж невозможно будет выбраться и разобрать, где главное. И увидев это, Замятин понял, что вся твердость Павла и сановитость были лишь бронированным щитом, укрывающим душевное одиночество.

— А ведь мне тебя жаль, профессор, — сказал Замятин. — Одинокий ты человек. Страшно одинокий… Ты думал когда-нибудь о смерти?

Павел внимательно посмотрел на него, поднялся, одернул свой новый синий костюм и быстро стал собирать в папку какие-то бумажки.

— Не устраивай театра, Серега, — ответил Павел. — Зачем это тебе нужно?

— Если ты не уйдешь от Зины, она от тебя уйдет. Может быть, уже ушла.

Павел отшвырнул от себя папку. Лицо его сразу отяжелело. Руки сжались в кулаки, оперлись о стол.

— Не уйдет! — резко сказал он и стукнул обеими кулаками о стол.

Замятин не выдержал, усмехнулся.

— Это и есть твое понятие о наивысшей свободе?

— К черту! — Его широкое лицо набухло, как перезревший помидор, лысина покрылась испариной. Эта перемена была молниеносной. — Не уйдет! — еще тверже повторил он. — Ты поможешь?

— Боюсь, что уже помог.

— Не советую. Ноги обломаю! — Он опять хохотнул. И этот хохоток прозвучал с надменной злостью.