Пять дней отдыха. Соловьи [Повесть, роман]

Улица превратилась в дорогу с наезженной колеей, потом нырнула за крутые сосновые стволы с сумрачными просветами. У опушки рос молоденький куст бересклета, нетерпеливо выбросивший мелкие листья. Они пылали на тонких прутьях, гордые своей свежестью. Можаев остановился, бережно потрогал палкой куст, скупо улыбнулся чему-то своему.

Они вошли в лес, свернули на утоптанную тропку. Земля густо была покрыта бурой прошлогодней хвоей, местами сквозь эту хвою пробились острые травяные стрелы. Здесь была особая тишина: мягкая, скрадывающая даже шаги, только в глубине леса частыми порывистыми вздохами отдавалось эхо проходящей за поселком электрички.

— Помнишь, как пели соловьи? — сказал Можаев. — В березняке… Я больше нигде не слышал таких соловьев.

Но Замятин вспомнил другое: лесную, дымную утреннюю дорогу, кусты, окропленные росой, и подводу, на которой под шинелью лежал раненый политрук. Замятин шел тогда и думал:

«Что я напишу матери?» Голова Можаева покачивалась на вещмешках…

«И пуля в счет. И многое другое».

Они шли рядом мимо краснеющих стволов, протянувших резкие прямые тени на бурой земле. Постукивала палка по утоптанной тропке.

— Да. Я тоже нигде не слышал больше таких соловьев.

Они все шли тропкой. Тени расползались по земле, смыкались, путались, а в глубине, за стволами, поднимался синий мерцающий дым… Стучала на кочках подвода. Покачивалась на вещмешках голова политрука. Он лежал, укрытый шинелью, потому что первым выскочил на дорогу с криком: «Вперед!»

— Ты был на стройке? — тихо спросил Можаев.

— Да.

— Трудно?

— Настоящая работа всегда трудна, но без нее нельзя.

— Это верно… Я хотел спросить тебя… Ты все еще помнишь те винтовки?

— Я их не забывал…

Можаев заговорил тихо, так, что Замятину пришлось напрягать слух, чтоб разобрать его слова:

— Я не мог раздать им оружие без приказа. До сих пор я не могу себе простить этого, и особенно после того, как узнал все, что случилось в Петергофе…

Замятин шел молча.

«Прошлое не прощают. Но человек живет не в прошлом, а в настоящем, — думал Замятин. — Тот, кто проходит через тяжелый стыд за самого себя, становится добрее и прозорливее. Важно суметь перенести болезнь, чтобы в тебе не осталось и частицы микроба. Можаев перенес…»

Здесь, в лесу, все внезапно начинало обретать ясность и простоту, словно освобождаясь от чешуи и условностей. Замятин понял: то сковавшее его в комнате оцепенение было последней схваткой его прежнего видения с настоящим, и он сумел вырваться, сразу оставив позади так много лет державшую его обиду. Теперь она развеялась, и перед Замятиным возник Можаев таким, каким он был сейчас.

В лесу совсем стемнело. Они пошли к дороге. Сосны расступились. Вдали над поселком густо багровел отблеск заката. Замятин остановился у куста бересклета.

— Я сорву ветку, — сказал он. — Мы принесем матери первую зеленую ветку. Она будет рада.