Чулымские повести
- Автор: Еремеев Петр Васильевич
- Год: 1998
- Язык: русский
- Год: Юпитер
- ISBN: 5-7269-0037-5
- Жанр: Классическая проза 20 века
Электронная книга - «Чулымские повести». Краткое содержание книги:
На щербатой желтизне скобленого стола темнели пятна пролитого самогона, теплели крутые бока деревянных ложек, посверкивала круглая ребровина черной сковороды — грустно признавалась себе Александра, как не повезло ей в войну с коровами, непереносно думать, что устроилось это застолье с выпивкой именно сегодня, будто празднует она конец своей несчастной Милки.
Вернулся взволнованный, с запахом крови и парного мяса Бояркин, опять по-хозяйски начал распоряжаться, куда девать кожу, а куда все нутряное.
Не поднимая головы, Александра потерянно сидела на лавке и почти не видела, как управлялись Ефимчик с Веркой. А управлялись они быстро, с каким-то своим веселым полушепотом и полусмехом. Потом Спирина убежала на улицу, вернулась хваченная морозным румянцем на круглых щеках.
— Вхожу я в барак, а они, милые мои, дрыхают. Забрались на постель и спят втроем! Пусть спят, Шурья. Я после на лечь лягу, а счас мяса нажарю. Не жмись, с тебя причитается, соседка!
Торопясь, оттого и заметно прихрамывая, ушел Бояркин. Александра, опять полная каких-то нехороших предчувствий, кинулась закрыть на заложку сенную дверь, да Верка остановила ее.
— Он же придет!
— А на кой? Спать надо.
— Ефимчик за выпивкой потопал.
— Вы что, сговорились? Нет, пора и чур знать, соседи дорогие.
— Шурья, осади! — потянулась от плиты Спирина. — Дай мне хоть раз дармово выпить! И не зли ты, бабонька, Бояркина. Про сено не забывай: два воза у тебя в лугах. Осердится мужик и пропадет сенцо. Ну, соседка, думала я, что ты сильная. А ты ж на себя не надеешься, Шурья…
— Чево мелешь! — выпрямилась Александра, слова Верки больно задели ее.
Женщины, возможно, взялись бы препираться, да тут вошел Бояркин с такой открытой, простодушной улыбкой, что Александра засовестилась своих набеглых, тревожных мыслей.
Ефимчик стоял у двери, в его правой, оттопыренной руке мягко желтел большой берестяной туес.
— Бражка — мала чашка… Собственново заводу без переводу! Позвольте к столу?
В своем легком розовом сарафанишке Спирина заюлила перед мужиком.
— Сымай фуфайку, разболокайся, сосед. Мясишко я меленько покрошила, счас сжарится. Ну, лоскутовцы, гуди-им!
… Хорошо, плотно они сидели за столом, локоть в локоть сидели. После второго стакана почувствовала Александра, что повело ее, что погружается она в то блаженное состояние, когда все нипочем, когда хочется смеяться каждому чужому слову, когда забыт весь мир за окошком и забыто все собственное, когда человек радуется только вот этому мгновенью, этой песенной или плясовой минуте.
А Бояркин все подливал, все торопил выпить еще: домой уж ему надо, да и Верочке бай-бай пора… Угодничал, такие льстивые слова говорил Ефимчик, что Александра все отпивала и отпивала из очередного стакана.
Праздник, какой праздник выпал Бояркину!
Высоко вознесла его людская нужда, а нужда та всегда с просительным, льстивым словом. Кружила лесть голову, поднимала смелость. Распаренный теплом барака, больше хмелеющий от близости женщин, чем от выпитого, Ефимчик в мыслях восторженно поднимал себя. После будет что вспомнить, победно потешить себя: какая белорыбица в руках побывала… И навсегда ходить тебе, гордая соседка, мимо Бояркина, опустя голову. Так-то, первая краса-недотрога, ронилась и ты перед хромым соседом. Да уж: быть и этой кобыле в водиле…
Спирина с каким-то отчаянием, с каким-то внутренним плачем тянула старую, еще времен первой германской войны песню:
Допели они эту грустную песню? Когда ушла Верка? А как она оказалась в постели — всего этого Александра не вспомнила и потом.
Память сквозь густой, застойный хмель забрезжила поздно, должно быть, глубокой ночью. Совершенно безвольная, без сил противления, без чувств она отдалась Бояркину и тут же забылась в тяжелом провальном сне.
Под утро, кажется, уже петух где-то кричал, Ефимчик опять приступил к ней так осторожно, с такой расслабляющей лаской, что Александра и теперь не нашла сил, чтобы прогнать его. Снова безвольная, она только удивилась тому, как скоро ее тело отозвалось Бояркину, разом вскинулось и забилось, затрепетало в каком-то неистовом восторге…
Кажется, второй раз в жизни она так сильно напрягалась.
В довоенный год — все говорили что не к добру, уродилось необорно черемухи, и они с Матвеем поплыли за реку. Помнится, набрали ведер шесть в берестяные торбы и только к вечеру пришли к обласку. А на Оби взыграл такой силы ветер и такая шалая поднялась волна, что и глядеть боязно. И заночевать бы на берегу под тем обласком, да дом-то, считай, на виду. А главное Матвею в ночную смену заступать: баржу как раз грузили и опаздывать ему никак нельзя. Тогда за опоздание, за прогул уже статью закона подводили.