«Быть может за хребтом Кавказа»
- Автор: Эйдельман Натан Яковлевич
- Год: 1990
- Язык: русский
- Год: «Наука» Главная редакция восточной литературы 1990
- ISBN: 5-02-016705-3
- Жанр: История
Электронная книга - ««Быть может за хребтом Кавказа»». Краткое содержание книги:
Тема книги — Россия и Кавказ XIX столетия, русская общественная мысль, литература в кавказском контексте.
На основе многочисленных документов, как опубликованных, так и обнаруженных в архивах Москвы, Ленинграда, Тбилиси, Иркутска, представлены кавказские дела, планы Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, Огарева, Льва Толстого, декабристов.
Книга показывает, что кавказские встречи, впечатления лучших людей России оказали заметное влияние на их биографию и творчество.
Медленно проходит Александр Одоевский свое сибирское десятилетие: каторга в Чите, Петровском Заводе, затем ссылка…
И снова цепь поступков, слов необычных, поэтических, трагических.
В каземате читает друзьям курс русской словесности «от похода Игоря до 1825 года», читает основательно, вдохновенно и… по чистой тетради (которую, очевидно, держал перед собою для пущей солидности).
Получал много денег от отца — и щедр необычайно, даже по меркам бескорыстной декабристской каторжной «артели».
В 1828-м от имени всех товарищей, как главный поэт декабристской каторги, сочиняет «Наш ответ» на пушкинское послание «Во глубине сибирских руд». Текст записан, выучен товарищами, сам же Александр Иванович почти не оставил нам собственноручных стихотворных страниц: привычки не имел, да и к чему?
Итак, отчаяние на грани безумия; покаяние 1826 г. как будто позади.
Пророчество —
Ожидание свободы, которая
Друзья восхищаются, не могут его не любить.
Вот эпитеты, определения, принадлежавшие разным приятелям, собеседникам, современникам.
«Одоевский — ангельской доброты. Пиит и учен; знает почти все главные европейские языки. […] Несмотря на богатство, он всегда в нужде, ибо со всеми делится до последнего».
«Всегда беспечный, всегда довольный и веселый […] он легко переносил свою участь; быв самым приятным собеседником, заставлял он много смеяться других».
«В голосе его была такая искренность и звучность, что можно было заслушаться».
«Дар особой любви к людям».
«Чистая любовь к людям».
«Христианин без ханжества, любящий страдание…»
«Страстно любил он родину, народ и свободу…»
«Может быть, даже он любил свое страдание в христианском духе, в преданности общему делу».
Добрые слова друзей, впрочем, не всегда им легко давались…
В конце 1832 г. каторжный срок Одоевского кончился, его переводят на поселение в Еланское близ Иркутска, в то время как большинство товарищей еще остаются в Петровском Заводе. По всей видимости, в Еланском было тоскливо, одиноко, и Одоевский тут же начинает совершать поступки «в особенном роде».
Генерал-губернатор Восточной Сибири Лавинский, находясь в Петербурге, извещал Бенкендорфа: «При отбытии моем из Восточной Сибири в столицу государственный преступник Александр Одоевский вручил мне для доставления к родственнику его, тайному советнику Ланскому собственноручную свою записку, заключающую, между прочим, желание его, Одоевского, разделить единовременно некоторую сумму товарищам его участи, содержавшимся вместе с ним в Петровском Заводе, выпущенным на поселение и по бедности своей нуждавшимся в пособии»; для этой цели Одоевский просил прислать три тысячи рублей, а впредь ежегодно — по шести тысяч рублей (хотя официально разрешалось получать не более тысячи). 3 ноября 1833 г. Бенкендорф отвечал, что «имел счастие докладывать о том государю императору; но на удовлетворение помянутого желания Одоевского высочайшего соизволения не последовало» [ГАИО, ф. 24, оп. 3, к. 7, № 137].
Хроника заметных поступков Александра Ивановича на поселении довольно причудлива.
Апрель 1833 г. Одоевский обращается к царю, наверное, с единственным в своем роде прошением:
«Всемилостивейший государь! Не опыт семилетних страданий и не желание облегчить участь мою побудило меня прибегнуть к великодушию Вашего Величества: я чувствую, я убежден сердечно и умственно, что вполне заслужил кару, определенную законом, и с должным терпением переношу свой жребий; но чем более убеждаюсь в вине моей, тем сильнее тяготеет надо мною имя преступника. Снизойдите, великий государь, на просьбу мою, внушенную мне раскаянием, и единым всемогущим словом Вашего Императорского Величества даруйте мне возможность утешить скорбного и нежного отца, усладить преклонные лета его и принять, при его разлуке с сим миром, его прощальный взор и последнее отеческое целование. Сердечная преданность августейшей особе Вашей и непоколебимая верность к престолу будут отныне направлять все стези моей жизни; и саму жизнь, все силы, сколько осталось их от возрастающего грудного изнеможения, все способности ума и сердца посвящу я на оправдание слов моих и той высочайшей милости, которой просить осмеливаюсь» [Одоевский. Кубасов, с. 291].
Генерал-губернатор Лавинский поддержал прошение и 8 апреля 1833 г. писал Бенкендорфу: «По долгу родства с Одоевским и по совершенной известности мне всех чувств и помышлений его, смею удостоверить с своей стороны, что раскаяние его есть самое искреннейшее, не подлежащее ни малейшему сомнению, и что недуг, о котором он упоминает, действителен и, может быть, при беспрерывных душевных страданиях скоро истощил бы последние силы его, ежели б не подкрепляло оных надежда на милосердие и благость государя императора» [там же, с. 80].