Каменные часы

…Над водохранилищем стоял густой туман, закрывая противоположный берег, но березовая роща, где они сидели у самого ее края, начинала медленно излучать свет и незаметно засияла.

Почти рассвело. Уже звонкие голоса птиц понемногу будили тишину. Восход солнца обозначился тоненькой красной нитью на горизонте. Костер угас.

— Благодать-то какая, — тихо произнес Егор Иваныч, — что значит заживила раны земля, а ведь деревню у стоянки автобуса в войну немцы сожгли дотла вместе с детишками, бабами и стариками…

— Опять ты себе травишь душу, дед, — вздохнул Федор, и по его реакции Дягилев понял, что не один раз уже заходил разговор у Егора Иваныча с внуком. — Мертвых же не воскресить!

— Дело не в мертвых, а в живых, — укорил Егор Иваныч, — ты сам видел, сколько фамилий указано на обелиске. Собрать тех людей сейчас, то уместились бы и на нашей поляне, да не о том речь: об их близких и родных, если такие остались.

— Вы с ними встречались? — не утерпел спросить Дягилев. — И что?

Егор Иваныч сердито взглянул на Федора и отвернулся, рукой ослабил воротник, поднялся и сел рядом с Дягилевым.

— Я ваш вопрос понял, — начал он, — дескать, вот воевал в партизанах и уж совсем непонятно, почему толкует о живых, а сам к ним не идет. Да не был я ни разу в этой деревне! Даже когда отбили у фрицев, не удалось побывать. Не был в деревне — такая досада. Еле оправился от тяжелой раны. Федор все мне говорит, мол, ты представься пойди в сельсовет, так заместо паспорта я не могу принести с собой слова о страшной гибели деревни. На это уж сердца не хватает. Но мне больно видеть, как согбенная старушонка ухаживает за братской могилой.

— Помог бы, да и вся недолга, — с обидой сказал Федор.

— Ишь ты, вся недолга! — осадил его Егор Иваныч. — Ежели хочешь знать, старухи и старики былыми болями живут, и тут я пришел, раскатился: дай-кось помогу. Вся недолга! Ты вот сам раскинь: старуха горюет, печалится, а здесь ты сам-друг с идиотским вопросом — чем могу быть полезен?

Не всякий может подойти к такой старой. Наглец-то, конечно, враз выступит — пожалте бриться. Эх, Федор, не превзошел ты еще быть внимательным, слабо тебя еще жизнь покатала, иначе эта премудрость тебе была бы понятна без всяких разъяснений.

— Правильно ты рассуждаешь, дед, — сказал Федор, — а сам вот хотел искренне помочь и — не подступись. Как же так?

— А вот так! Мы с тобой поглядели и уехали, а старухе здесь жить. И если пришел к обелиску туристом, то помалкивай и не суйся. Не колготись. Иначе отрада появится у тебя на душе: помог, помог! А на самом-то деле своей помощью унизишь и обидишь. Старушонка, верно, не один десяток лет приходит на могилу, скорбит, а ты собрал за пять минут палые листья, выдернул травинки, снял кепку — и уже для себя, в своих глазах поднялся почти вровень с павшими. И это обидней всего…