Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды)

— А в ней что?

— Вздох святого Ёсипа Аримафейского. Что он вздохнул, ещё когда Христа распинали.

— И во всех — вздох?

— Вздохнул сильно.

— А... от чего помогает?

— От запоя... — вдохновенно сбрехал актер. — От опохмеления.

Мещанин подумал немного, отсчитал деньги, потом поколебался и... пошёл в корчму.

— Клюнуло, — обрадовался Петро.

Минут через двадцать из корчмы выскочили с десяток пропойцев, быстренько купили по бутылке и вернулись.

Ещё через полчаса какой-то человек, по виду слуга духовной особы, купил бутылочку и в переулке передав её тому самому клирику — «мёртвой голове».

— Э-ге-ге, — ощерился Юрась. — Ну, х-хорошо. Теперь я вам покажу... И как святой службе нас отдавать, и камни, и всё.

Через какой-то час пошло и пошло. К Бавтромею валил и валил народ. И дорога у людей была единственная: Бавтромей — корчма.

Под вечер город было не узнать. Напоминал он поле страшного побоища. Люди лежали повсюду: на порогах, на улице, в окнах. И было это страшнее, чем после вторжения татар, когда вырезали они Новагродок под корень. Даже после татар так страшно не было.

Каждый лежал там, где застигла его вражеская сила. В кучах и поодиночке, ничком и навзничь.

И действительно, некому было плакать, ибо все в копне бездыханно лежали. Чересчур ибо понадеялись на силы свои и на силу нового святого патрона.

Спал кустод во вратах. Спала стража на башнях. Даже воевода Мартел спал, бормоча во сне:

— Погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну.

Первой воспользовалась этим Магдалина. Просто, словно в свой дом, прошла в замок к единственному трез­вому жителю города, Ратме. Ей почему-то совсем не хоте­лось идти к нему, и всё же она пошла. Она жалела этого юношу, помнила обо всём. И не он ли заплатил волей за то, что упрямо хотел лишь её?

К сожалению, нельзя было выпустить его. Ключник заперся в темнице и налакался уже там. Но она говорила с Ратмой через решётку на двери, говорила, что вынужде­на идти дальше за своей целью, но обязательно вернётся. И плакала. А он (лицо его было словно из кремня) сказал ей, что слышал, как её сегодня хотели убить за него, что никто не склонит его к браку, что он будет ждать.

...А в темноте вздохом святого Ёсипа Аримафейско­го воспользовались и те, которые собрали его.

С мешками они ходили из костёла в костёл, из плебании в плебанию, из церкви в церковь. По пустому, словно вымершему, городу. И мешки их делались всё тя­желее и тяжелее.

Грабили подчистую. За попытку выдать палачу, за попытку потом убить, за то, что суеверно надрались, а сами повсюду кричали о трезвости. Грабили так, что­бы назавтра не с чего было причастить. Потиры, диско­сы, дарохранительницы, лампады, деньги из тайников и кружек, драгоценные каменья. Срывали всё. Пугливый мордач Андрей даже стонал, что погонятся.

— Чушь! — белыми каменными устами говорил Христос. — Побоятся. Не кричать ведь им, что напились как свиньи. Молчать будут.

Ошибочно зашли в какой-то богатый дом, посчитав плебанией. И там встретили ещё одного трезвого.

Христа с ними не было. Матей начал было брать имущество.

Тумаш осматривался вокруг. Непохоже было на по­повский дом. А, всё равно!

И вдруг...

— Гули-гули-гули.

Стоя в колыбели, оптимистически улыбался бандюгам ребёнок. Розовый, только после сна.

Лица вокруг были в тенях от факелов, заросшие, с кривыми улыбками, каторжные.

— Гули-гули-гули.

Тумаш протянул к малышу страшные, с ушат, ладони.

— Aгy-y, aгy-y, — улыбнулся тот.

— Ах, ты моя гулечка, — расплылся Фома. — Aгy... И пелёнки мокрые.

Он поменял малышу пелёнки.

— Ну, лежи, лежи. Ах, они — быдло! Ах, они — взрослые! Ну-ну-ну, мочиморды... На... На вот коржик.

Малыш радостно уцепился в коржик дёснами.

— Бросай всё, — скомандовал Фома. — Дом богат... Ну и что?... Что-то мне, хлопцы, что-то мне... как-то... Вишь, как смотрит...

И они вышли.

В последнем костёле едва не умерли от ужаса. Тут тоже было поле битвы. Спал возле органа органист. В обнимку лежали на амвоне приходский священник и звонарь. Пономарь свесился с места для проповедей.

Христос как раз взламывал копилку. И внезапно дико, как демон, взревел орган. Затряслись стёкла. От не­ожиданности копилка упала, с лязгом и звоном покати­лись по плитам монеты.

Все вскинулись. Но это просто органист упал буйной головою на клавиатуру.

— Тьфу! — вскрикнул Христос и вытряс деньги в мешок.

Ограбив все храмы, нагружённые богатством, они под покровом темноты покинули город. На всякий слу­чай им надо было оставить между собою и Новагродком побольше дороги. Перекусывали на ходу. Часть награбленного вёз мул. На плечах у апостолов Пилипа из Вифсаиды и Якуба Зеведеева плыл епископский портшез с Магдалиной. Покачивался.

На поворотах дороги меняли своё место звёзды. А она сидела и с тревогой и одновременно с удивитель­ным спокойствием преданности судьбе думала: «Зачем я так сделала? Разве не быдло все люди и разве не всё равно, кому служить? Вот и эти... ограбили. Вправду, богохульники, мошенники, бродяги. Почему же мне не хочется служить против их атамана?»

— Ну, быдло, — высказался внезапно Тумаш. — Ну, отцы душ!

И мрачный голос Христа ответил из мрака:

— Брось. Они всё-таки выше быдла. Может быд­ло истязать других? А унизить себя? А себя продать на торгах?

«Жив, — подумала она. — Просто он жив. И грабит, и всё... а жив. А те и грабят, и слова говорят, а мертвы. Торговцы, дрянь, золотом залиты, насильники, мясники, палачи моего тела — мертвы они, вот и всё. А этот смотрит на меня, как на дерево, а жив. Там, где мертве­цы смотрят на меня, как на дерево, он — как на живую. И в единственном случае, когда они смотрели, как на жи­вую, он, как на дерево. Ну и схватят. Конечно, с тобою не только в небо не попадёшь, с плутом и мазуриком, а и на земле долго не походишь, в земной ад попадёшь... Пускай так. Не хочу бояться. Никогда больше тебя не предам. Искуплю грех, да может, и вернусь к Ратме... Не хочется возвращаться к Ратме, хотя и ласков он, и лю­бит, и трогательный до умиления. А, всё равно!.. Вот до­рога — и всё».

В дрёме она смотрела, как плывут звезды, слушала, как кричит коростель, видела, как движется на фоне звёзд фигура Христа, одетая в грязно-белый хитон.