«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие [litres]

– Ах, вот оно что! Творчество мое горемычное вас интересует. Это хорошо, да вот только показать мне вам особо нечего. Которую неделю с портретом Волоха мудохаюсь. Знаете ведь личность эту популярную, небось, в приятелях его и состоите? Меня уже от его жидовской морды прыщавой тошнит, по ночам блевать в сортир бегаю, а делать нечего – взялся за гуж, надо осилить. Да ведь их гадов разве осилишь!

И тут Ситникова словно прорвало: и хитрожопость еврейская его непомерно угнетает, и расчетливость их змеиная, и вездесущесть, и все, все, все… нету мочи больше!

– Все искусствоведы, равно как и врачи, – непременно из евреев будут; и царя-батюшку с царицею – это они уделали; и Царя Небесного с Царицею они не чтут; и как пиявы они на чистом теле искусства русского – никаким говном их теперь оттуда не выведешь; и как надуть кого – они первые, а как за картину платить – копейки лишней не выдоишь; и как только их земля-матушка носит; и прочее, прочее… в том же духе.

Накипело, видать, на душе у него, и все претензии свои к народу Божьему поспешил он, как библейский Иов, в одночасье выплакать: авось полегчает.

По мере сгущения напряженности речевого потока в Васином монологе Алеша Казаков со всепонимающей улыбочкой одобрительно кивал головой, пытаясь одновременно взглядом не только уловить выражение лица гражданина в очках, но и как бы призывая его самому вступить в дискуссию, сказать свое веское слово по сему животрепещущему вопросу. Однако незнакомец молчал.

Сева же Лессиг, как человек осторожный и зависимый, такого рода крайностей не любил, а посему решил было, на всякий случай, за евреев вступиться. К тому же его раздражали гримасы Казакова и то, что тот непрестанно елозя задницей по лавке, толкался, нарушая тем самым чеканную статичность его, Севы, немногословия.

– И чего это вас, Василий Яковлевич, сегодня так на евреях развезло? Мы из деликатности о присутствующих говорить не будем, – тут он злобно взглянул на Казакова и отодвинулся от него подальше, на самый край стола, – так уж, к несчастью, воспитаны, однако, – и Сева, тяжело вздохнув, поскреб себе щеку, – если вы на русских-то удосужитесь посмотреть с вниманием, так просто остекленеете! Чего далеко ходить, возьмем, к примеру, соседа вашего, которого вы за глаза «Ваня-гэбист» зовете. Этот уж точно любым трем евреям сто очков даст! Рожа поперек спины, глазки хитренькие, слоновьи, так и зыркают. Он ведь за вами по долгу службы приглядывает – кто ходит, чего говорят, но одновременно для себя лично заметки делает: где, что плохо лежит. Из одной любви только к искусству старается, чтобы, когда случай подвернется, стянуть все, что получше будет. До «случая», небось, тоже шустрит. Рекомендую поглядывать.

Здесь словно по Маяковскому: