Мусор

Четыре дня я провёл в родном городе, где всё так спокойно, но где-то горит подземный пожар лютой бойни. Я ввязался в войну с системой, которая заранее убила покорных горожан, чьи дома оказались просто не в том месте. Я воюю с этими же жителями, которые упрямо отбиваются от меня – инородного вещества в их стабильном, хотя и поражённом уже незримой злокачественной опухолью, организме, – от всех моих попыток воззвать к их разуму. Воюю с матерью и всей семьёй, для которых я едва ли не предатель, осмелившийся жить и думать иначе. Воюю со своими воспоминаниями, которые были мне так дороги, но разбились о людей, не сохранивших их трогательный свет. Воюю с той, которую любил и оскорбил так глупо, что теперь она почти меня не помнит, хотя я болен её совершенным образом из прошлого. Воюю с той, которая била меня словами семь лет, уничтожала своим холодом, а после ушла, не доспорив все наши споры и не дослушав моих ответных оскорблений. И ещё одна: смотрит на меня такими тёплыми глазами, будто уже нашла здесь что-то необыкновенное, – и с ней у меня война; не сдаваться ей, чтобы быть всё-таки чуть более человеком, чем животным. Война с самим собой, конечно, тоже: гениального замысла с посредственными результатами. Сегодня все до одной эти битвы мною проиграны».

Тюрин трижды перепроверил текст, почти заново переписав каждое предложение. Там, где в первый раз он вздрагивал от осознания, насколько глубокие и точные подобраны слова, во второй уже прикрывал глаза в ужасе, до чего это примитивно; то, несомненно позорное, что удалось неплохо исправить, при следующем прочтении казалось ещё смешнее. Он всё ещё сомневался в уместности «пороков», которое выглядело высокопарным; но «непотребства» отверг за детскость, а «грехи» – за избитость. Ему также не нравились «система», «дар», «организм», но, долго думав, более точных он всё же не подобрал. Местами ему казалось слишком старомодно, местами – надуманно, но, как он ни крутил, удаляя и снова восстанавливая целые куски, лучше не получалось. Пожалуй, это всё, что можно было тут сказать: как обычно, казавшаяся такой жгучей и важной искра мысли в голове, отлитая в большой кусок текста, стала такой оборванной и блеклой, что не стоило её и формулировать.

Мама несколько раз звонила ему, пока он писал, и звонки приходилось сбрасывать, лишь бы не упустить и без того сомнительную нить своих намерений. Она тут же перезванивала вновь: вначале было три отменённых вызова подряд, ещё через некоторое время – два, и, наконец, один уже под конец, на который даже можно было бы ответить, но стало жаль нарушать баюкающую тишину. «Как же тяжело – жить в окружении, в котором некому понять, как важно записать что-то и как это невозможно не сделать, а ещё почему нужны при этом тишина и красота».

Саша сидел на городском пляже, под железным зонтиком с приваренной к столбу скамеечкой, вкопанным в скудный и грязный песок, и курил уже третью сигарету из оставленной в пакете с пивом Сашиной пачки. Забетонированная дорожка упиралась в маленький причал, от которого уже убрали спасательный катер. В строительном вагончике, где и размещалась служба МЧС, горело окошко, громко играл шансон, но наружу ни разу никто не вышел. Яркий фонарь над причалом горел, и в его свете нервно вились, сталкивались и разлетались в сторону, мелке мошки; в отблесках было видно, насколько стремительно мчится чёрная речка. Ветер шуршал по высоким безлиственным кустам, иногда громко всплёскивала рыба в воде, ухала сова на противоположном берегу. Какая-то таинственная жизнь кипела тут, которой он ещё не видел, никогда не приходя сюда глубокой осенью ни днём, ни ночью. Словно задник сцены, горел справа ряд круглых огоньков фонарей на мосту, который из родительского дома он обычно наблюдал по левую руку.