Мусор

– Ты говорила, на площади будешь, а сама трубку не берёшь! А ну, домой живо, отец уже с ума сходит!

Независимая Саша послушно подбежала и открыла пассажирскую дверцу, даже не обернувшись.

– А это кто? Это кто, спрашиваю? – рокотал парень, ни капли не стесняясь.

Саша ответила что-то тихо.

– Скажи, что у тебя свой брат есть, чтоб чужие не провожали, – он обернулся к Тюрину, и в свете фонаря его широкое злое лицо показалось почти белым. – Чтоб больше не видел тебя с ней!

Он сел в машину, и та резво сорвалась с места.

«Не вышло быть крутым до конца, совсем не вышло. По итогу на сегодня все войны проиграны. Даже те, что казались заведомо победными».

Он повернул к дому, но идти туда теперь хотелось меньше, чем обычно. В голове так и осталось слово, которое крутилось поверх прочих мыслей, обрастая смыслами и ассоциациями: «Война. Война. У всех какая-то война… Каждый день война. Своя война.... В себе… Каждый носит в себе войну… Когда её нет снаружи, она жрёт изнутри. Сжигает. Нет, всё-таки жрёт. Каждого изнутри жрёт своя война». Если бы только он умел писать стихи, а лучше – песни, чтобы верно найденный образ улёгся в ритм, мелодику, стал сиюминутным верным ощущением, которое другие, уловив и распознав в себе, могли бы перечитывать раз за разом, переслушивать, напевать, растворяя в себе впечатление навеки, как сахар в кофе, и способны бы были легко, в один удачный момент, в совершенстве возродить его в памяти вновь! Но Тюрин создавал только тексты: длинные, запутанные, в которых ни одно слово не выражало того, что бродило у него в сознании, и получались они совершенно не такими, какими чувствовались, и никто не был способен заучить это, принять и впустить в себя без остатка. Тем более, мало кто дочитывал до конца.