Мэдмакс

Отчим, как закончились похороны, взял и разбил, наплевав на ее просьбы со слезами. Что с нее, с дуры, взять, верно? Мать померла, а она над игрушками своими ревет!

— Не кричи ты, дурак… — Машка сжалась под домом.

Отчим орал. Кидался, доколачивал неразбитое, шумел, а…

А прямо вот, пара десятков шагов — и лес. Настоящий, кондовый, темный.

Лес начал забирать сельчан давно, сразу, как мир накрыла Полночь. Лес, кормивший много-много поколений, уступавший настырным людям кусок за куском, отдающий мясо, пушнину, ягоды, грибы, валежник, здоровые сильные деревья, после страшной войны, разорвавшей не только людские жизни, но и весь мир полностью, решил вернуть долги. Забрать самым главным средством платежа — кровью и жизнями.

Отчим, без промаха бравший рысей, лис, иногда забредавших росомах, выходивший на кабанов, медведя и лосей, иногда возвращался бледный, как смерть. Ему везло, удача, врожденное чутье и смекалка с опытом, полученные от сгинувших в лесу отца с братьями, выручали. Говорили, что отчим ходил в лес в одиночку не из храбрости, а из хитрости да подлости. Мол, порой не находили охотников, проверявших соболиные ловушки, капканы и звероловные ямы вовсе не из-за порождений Леса, выбиравшихся наружу все чаще, а из-за…

Из-за ее, Машки, отчима, обустраивавшего свои делишки тонко, умело и надежно. Мол, концы в воду и все, списали на тварей, живущих в чаще.

Но Машка в это как раз не верила. Отчим лесовиком был честным, настоящим. От того и шрамов на нем имелось — не чета большинству мужиков из села. От разодранного плеча с половиной спины, когда пришлось валить медведя-пестуна, накинувшегося со спины и до двух длинных, идущих через все лицо в подарок от странной лесной кошки.

Только сейчас какая разница до прошлых подвигов? В последний поход, затянувшийся на неделю, отчим приволок с собой непонятную заразу, сведшую в могилу четыре людские души.

А сейчас, залив печаль-беду со вчерашнего вечера и не найдя дома продолжения, отчим вытворял немыслимое — орал, бесновался и поминал черта через раз.

— Молчи, дурень… — Машка шептала и надеялась — послушает.

Хутор их стоял на выселках, так уж вышло. И, несколько раз, приходилось отсиживаться в толстенном срубе, отстреливаясь от странных существ, приходящих из темноты чащобы. Но отчим не хотел переселяться, не желал оставлять собственный дом, позволявший, вдобавок, делать дела с казенными людьми из Пармы. Те, приезжая два раза в год, приходили к отчиму ночью, шептались в погребе, хранящем в плотных сундуках меховую рухлядь, договаривались о чем-то, били порукам и расходились довольные.

Сельский исправник, присланный из Пармы, все хотел подловить отчима на чем-то, порой кружил вокруг вороном, но… Три старших брата Машки, уже ходивших порой с отчимом в недалекие походы, в такие дни сидели в секретах по рощицам, ведущим на хутор. Знай себе, куковали, свистели да пели птичьими голосами, не давая никому приблизиться незамеченными.