Борис Ельцин. Воспоминания личных помощников. То было время великой свободы…

Не вспоминать!

Никому никогда не рассказывать!

…Десять минут назад поступило сообщение – войска покинули город. КГЧП конец. Вчера казалось: если такое случится, бросимся друг другу в объятья. Сейчас в наших рядах никакого ликования не наблюдается. Наверное, потому что устали и нестерпимо хочется спать. Мне, конечно, не так сильно, как остальным. Все-таки хоть немного, но вздремнул в подвале.

Сижу в каморке у главного кормильца-поильца Ельцина Димы Самарина и пью чай с печеньем. Надо бы пойти к себе в кабинет, но там с ночи квартирует Мстислав Ростропович. Вдруг уснул? Не хочется будить гения. Тем более что Самарин общительный и добросердечный человек, не гонит. Хотя вся его поварская жизнь завязана на Ельцина – куда тот, туда и он со своими ложками– поварешками. Поэтому для него мое слишком долгое чаепитие может создать определенные неудобства.

– Слушай, ты меня извини, но я должен собирать свое хозяйство, – «Ну ты подумай, как в воду глядел!». – Сам понимаешь, дед в любой момент может сказать, что выезжаем. Надо быть наготове.

У Самарина своя система шифрования имен: дед – это Ельцин, бабка – Наина Иосифовна, внучка – Татьяна Дьяченко.

– Ладно, спасибо тебе за чай!

– Может, рюмку «на дорожку» налить?

– Не стоит.

Как же мне надоело таскать за собой этот чертов «Калаш»! Надо бы разыскать Рудольфа Пихоя и забрать у него мой «Макаров». Тот весит раз в десять меньше.

Все помощники президента разбрелись по своим кабинетам и ждут высочайшего дозволения разойтись по домам, где не были уже более двух суток. Как только Илюшин его получит, так сразу сыграет отбой. Но мне невтерпеж, и я сам иду к нему в кабинет. Не знаю зачем, но иду. Он единственный, кому можно, не сдерживая себя, рассказать о том, что видел в бомбоубежище. Но по глазам чувствую, он и так уже обо всем знает и не горит желанием выслушивать мой рассказ.

– Павел Игоревич, ты ведь сейчас без семьи живешь?

Виктор Васильевич со мной, как, впрочем, и со всеми, общается исключительно по имени-отчеству и на «вы». Но иногда, когда речь заходит о делах неслужебных, отступает от этого правила и позволяет себе свойское «ты». Причем этот переход у него настолько естественен, что я его просто не замечаю.

– Мы с Семенченко договорились, когда все закончится, поехать ко мне на дачу и снять напряжение. Татьяна уже готовит нам ужин. Нет желания присоединиться?

Желание есть. Хотя бы потому, что сейчас, после всей этой кутерьмы, меньше всего хочется быть одному. А встречаться со стародавними дружками-приятелями – значит непременно рассказывать, что и как было на самом деле. Но вот рассказывать-то об этом как раз и не хочется. Хочется забыть.

Захожу к себе в кабинет. За моим столом сидит Ростропович и пьет растворимый кофе, презент журналистки итальянской газеты Corriere della Sera.