Светильник, зажженный в полночь, и другие пьесы

ДЖОН БРАУН. Если будет так — и не иначе, тогда похорони меня под сенью гранитного утеса.

МЭРИ. Я положу тебя под сенью утеса.

ДЖОН БРАУН. Мэри, Мэри, как часто бессонными ночами я мечтал очутиться на ферме, с тобой и детьми — быть отцом и мужем. И как много раз вместо этого уходил, пропадая порой на полгода, возвращался ненадолго и опять уходил, оставляя твоему попечению и ферму, и воспитание детей, — и нередко при этом ты ждала еще одного ребенка.

МЭРИ. Разве я когда-нибудь роптала?

ДЖОН БРАУН. Детям нужен был отец, а меня не было. Жене нужен был муж, а меня не было.

МЭРИ. Разве ты слышал от меня хоть слово жалобы?

ДЖОН БРАУН. Когда-то мы были молоды. Но минули дни наших лет, и вот мы поседели. И уже не осталось нам дней.

МЭРИ. Не надо. Ни слова больше. В безмолвные долгие ночные часы, оставаясь одна с детьми на ферме, я спрашивала себя: чем я заслужила, за что удостоилась счастья быть твоей женой. За все годы, что мы женаты, не было часа, чтоб я захотела иной судьбы, кроме той, какая мне достались: быть Мэри Браун, женой Джона Брауна.

ДЖОН БРАУН. Даже сегодня?

МЭРИ (неистово). Сегодня я не поменялась бы местами ни с кем на свете!