Невеста Обалуайе

Сырая глина, смешанная с песком, уже отставала от ладоней, как хорошо выбитое тесто. Пора было начинать – но Эва медлила, полуприкрыв глаза и силясь представить себе, каким он должен быть – малыш Ийами Ошоронга? На кого он был похож, когда ещё жил в этом мире? Был весёлым или грустным? Задумчивым – или беззаботным? Неповоротливым увальнем – или шустрым, как ртуть? «Если бы я знала его мать или отца… – мучилась Эва, снова и снова сминая нагретую её руками глину. – Но я никогда не видела Ийами живой! Я не знаю, какой она была, пока не стала ведьмой! Что, если она не захочет этого малыша? Что с ним будет тогда? Кем он станет, оказавшись между миром живых и мёртвых, не человек и не эгун? Боже, зачем я только согласилась? Я же никогда раньше не делала такого! Что, если у меня не получится?!»

В отчаянии она подняла глаза – и встретилась взглядом с братом. Марэ сидел на ступенях крыльца, обхватив руками колени и подставив лицо солнечным лучам. Поймав взгляд сестры, он улыбнулся. В его карих глазах была обычная безмятежность. Эва видела: брат ничуть не сомневается в успехе. И, как всегда, Марэ легко прочёл её мысли.

– Эвинья, кроме тебя, этого не сделает никто, – негромко произнёс он. – И не мучайся так: ты создаёшь не «Пьету» Микеланджело. Это должен быть просто глиняный малыш. Простое «чудо» – из тех, что продаются в магазине «Мать Всех Вод». Главное ведь не глина, сестрёнка. Главное – аше. То, что могут дать только ориша. То, что даём мы. В этом никакой ошибки быть не может, а если вдруг… Послушай, а что же мы мучаемся? Позови дождь, и всё!

И Эва поняла: именно это и нужно сделать! Бросив комок глины прямо в подол своего старого платья, она подняла перепачканные руки и запрокинула лицо. Солнечный свет сквозь разрывы ветвей хлынул ей в глаза, горячими пятнами запрыгал по щекам, согрел, словно поцелуем, губы, лукаво прикоснулся к плечам…

– До-ождь! – чуть слышно позвала Эва, улыбаясь этому живоносному теплу. – Пусть пойдёт дождь!

И дождь начался сразу же, едва успев соткаться лёгкими тучками над раскалённой от жары крышей. Вкрадчивые капли застучали по листьям, зашуршали, сползая по коре мангового дерева, запрыгали по земле. Большая иссиня-зелёная амейва[108], гревшаяся на глиняной куче, недовольно вильнула хвостом и юркнула под бревно. Прохладная влага побежала по плечам Эвы, в минуту вымочила платье, и кусок глины заблестел, как только что вынутый из реки. Рассмеявшись и встряхнув мокрыми волосами, Эва принялась вертеть и мять глину. Марэ улыбался. Его белая футболка потемнела от дождя. Над головой его, в фиолетовых клубящихся тучах, сияла дымными полосами огромная радуга. Не отводя глаз, Марэ следил за работой сестры. Вот из-под рук Эвы появилась круглая голова негритёнка с большим, улыбающимся ртом. Голова эта вот-вот, казалось, завертится на длинной мальчишечьей шее. Затем появились острые костлявые плечи, спина и грудь, выпяченный животик, поджатые ноги, руки и ладони, а в ладонях – мяч… Капли бежали по глине, по волосам Эвы, по лицу Марэ. Радуги горели и не таяли во влажном воздухе. Сверкала мокрая листва. Прозрачный дождь, веселясь, скакал по саду. Трава блестела и переливалась от множества игристых брызг. Эва работала не поднимая головы, то и дело нетерпеливо откидывая со лба слипшиеся кудряшки. В конце концов Марэ подошёл к сестре и прихватил её волосы банданой Йанса.