На линии

— Простой деревяхи на дворе нема, — с укором обратился он к примостившемуся здесь же, на воздухе, Епанешникову.

— Да ить тут так… А ты брось, еще выдумал с дороги. На кой ляд мне? До могилы, чать, достоит, — устроившись на пеньке, Епанешников штопал носки. Погнившая нить то и дело рвалась, он без конца мусолил кончик и, примеряясь в мутнеющем свете заката, по нескольку раз тыкая, всовывал ее в ушко иглы.

— Значится, вестишь, из непокорных он, Фома-то ваш? И мне давечась так примстилось. Тот раз еще увидал и подумалось: с закваской старичок.

Чигвинцев исподлобья поглядел на магазейн-вахтера, промолчал. Подойдя к плетню, провел по нему рукояткой топора, пошатал кол, потолкал упругое полотно плетня, примеряясь к его прочности:

— Дыряво живете.

— А че нам прятать? У кого шиш на сковородке бегат — не скроешь, и у кого чугунок в печь не влезат — все известно, — Епанешников отложил штопку, зашел в сени.

Ужинать сели в маленькой мазанке, служащей Епанешникову кухней. Устинка Андреева сразу по приезде принялась стряпать и сейчас ставила на стол нехитрую еду.

— Там, у себя, чать, сытно кормились?

— Животы не пучило.

— Хорошо. А слыхал кой от кого, перепороли вас крепко. Правда иль врут? — задавал вопросы Епанешников.

— Эх, Григорий, как по батюшке… Чать, такой земли сыскать! А леса! Это ж не тутошние лысины. Насмотрелись дорогой. Лес, он тебе все даст. Знаем, чьи то козни. Знаем, еще как! — о порке казаки промолчали.

— Тогда прошение государю. Так, мол, и так — страдаем безвинно, тот злодей виноват, а мы желаем на своем месте жить.

— И бумагой кланялись, и, откроем тебе по секрету, послали ходока. Бумаги-то, поди, генералы в скрыню прячут. Вот ждем его, добудет нам царскую волю… Пока ж нам на Изобильном делать неча.

— На Изобильный угодили?

— На него вытянули… Как об нем слыхать?

— Дружок у меня там жил… Из ваших казак! Киргизцы в прошлом годе укатили голову за окоем, — Епанешников встал, поддернул занавеску и достал с полки начатую бутыль. — Помянем добрую душу.