Новый мир. Книга 4: Правда

— Не думаю, — решительно покачал головой я. — Я не для того это делал, чтобы от них бегать.

— Не говори ерунды! Твой единственный шанс — это выйти у них из-под удара как можно скорее. Ты должен оставаться живым и на свободе — это сейчас самое важное.

— Значит, после всего, что я вчера сказал, после того, как я призвал людей бороться и не бояться, ты предлагаешь мне просто-напросто поджать хвост и бежать? — насмешливо переспросил я. — Ты понимаешь, что после этого скажет обо мне любой, кто сейчас остается в городе и продолжает бороться? Скажет, что этот парень, Войцеховский — очередное ссыкло и дешевый балабол, как и политиканы, которые подбадривают их, находясь в безопасности в своих поместьях в тысячах миль от зоны, в которой горячо. И правильно скажут. Этот поступок дискредитирует мои слова. Мои начинания. Если я — никто, то и идеи мои — ничто.

Я заметил, как Лаура недовольно поджала губы при слове «политиканы», и вспомнил, что ее собственный отец — один из тех оппозиционных политиков, которых я только что мокнул в дерьмо. Вспомнил наш разговор в баре прошедшим летом, после кремации Питера, в котором она цитировала слова своего отца, который не считает пороком излишнюю осторожность.

— Димитрис, ты обвинял меня в свое время в надменности. А теперь послушай себя! Ты сейчас говоришь: «Для обычных людей, ну вроде тебя, Лаура, а уж тем более для трусливых политиканов вроде твоего папаши, трястись за свой зад, бежать и прятаться — это нормально. Ну и бегите себе. Но я-то совсем другой, весь состою из принципов и идеалов, ничего не боюсь и на все срал с высокой башни!»

— Лаура, ты неправильно поняла меня. После всего, что ты сделала, мне бы и в голову не пришло приписывать тебе трусость или эгоизм!

— Да ты не нарочно. Просто убежденность в том, что ты способен на самопожертвование, а всякие там жалкие и низменные людишки — нет, так глубоко сидит в твоем подсознании, что ты этого уже и не замечаешь.

— Да ничего подобного! Я как раз и думаю сейчас о людях, которые делают намного больше, чем я, и подвергаются большему риску!

— И что с того?! Ты сильно поможешь им, если проявишь с ними солидарность тем, что сядешь или умрешь? Много это принесет пользы для дела, которое ты затеял?

На этот вопрос я не нашелся с быстрым ответом.

— Хочешь быть для людей знаменем — вот и будь знаменем. Хочешь дальше обращаться к ним со своими пламенными речами — обращайся. Хочешь говорить всем правду, проливать свет на тайны — говори, проливай. Ничто из этого не требует твоего присутствия тут. Более того — делать это из тюрьмы или с того света тебе будет намного сложнее.

Я все еще ощущал сильный внутренний протест против всего, что она говорила, и не раз порывался прервать ее каким-то резким отрицательным ответом. Но мой мозг не позволял игнорировать бесспорную логичность ее слов — им противились исключительно необузданные эмоции, которыми я все еще мысленно находился либо в зале Китайского молодежного театра, либо на площади Содружества. Мне понадобилось на секунду остановить водоворот эмоций и выполнить небольшое дыхательное упражнение, чтобы успокоиться. Все это время спутница смотрела на меня с тревогой.