Подъем

— Зря ты не пошел, — отмерев, женщина берет себе бокал и, достав из бара вино, наполняет его наполовину. — Семенов передавал тебе привет… Что празднуешь?

Меня больше не трогает ее ехидная ухмылка, не приводит в бешенство вздернутый подбородок и приподнятая бровь — я наелся этого по самое горло, и теперь могу лишь ухмыльнуться, устроившись поудобней и прикрыв глаза заброшенной на спинку рукой.

— Что? Не хочешь поговорить? Прочитать мне нотации? — призывно выгибаясь, она присаживается на столешницу, и начинает водить указательным пальцем по ободку бокала. — Неужели, я тебя больше не привлекаю?

Из-под опущенных ресниц, я слежу за тем, как возомнив себя роковой искусительницей, Марго устраивает свои ноги рядом с моими бедрами, и игриво тянется, желая поцеловать мои пересохшие губы. От нее пахнет приторным сладким парфюмом, не тем, что ей покупал я, и вином, а от одежды исходит запах ментоловых сигарет — не один я перестал задумываться о здоровье, травя организм никотином. Я хватаю ее кисть, когда она справляется с пуговицами на моей рубашке и, желая наказать, с нажимом проводит по груди, оставляя на коже красные полосы — следы от ее маникюра — и оттолкнув, встаю, засовывая руки в карманы брюк.

— Что? Разочарован? Кусаешь локти, что предпочел меня своей бывшей?

— Иди спать, — не хочу в сотый раз слушать ее претензии, и подойдя к подоконнику, раскрываю окно, мечтая о глотке свежего воздуха.

— Пойду. Тем более что вечер был очень насыщенным… — опять ехидная гримаса, опять холод в голосе и преследующий ее шлейф ароматов, проникающий в ноздри, едва она оказывается рядом.

— Пойду, потому что плевать хотела на все, о чем ты думаешь… — она застегивает мою рубашку, обхватив мой подбородок пальцами, целует, напоследок прикусывая губу, и, оттолкнув, бредет к двери, не забывая покачивать бедрами…

Теперь, когда громкий хлопок извещает о ее уходе в спальню, я провожу рукой по лицу, ломая голову над тем, когда все пошло по наклонной. Где та женщина, что встретив меня в кафе, смотрела с такой тоской и неприкрытой болью, уверяя, что на протяжении года не могла выбросить мой образ из головы. Где та, что сквозь слезы, осыпала меня поцелуями, уверяя, что от осознания, что я принадлежу другой, она готова выть, но и отпустить уже не в силах? Где женщина, измученная ожиданием и страхом, что я все же не приду к ней, получив смс, что она любит и не представляет жизни, в которой не сможет встречать со мной утро и засыпать на моем плече? Нет в ней той мягкости, пусть и хорошо скрытой за маской высокомерия, но так уверенно сбрасываемой с лица, когда за дверями спальни, мы срывали друг с друга одежду, желая хотя бы немного компенсировать утраченное время… Любила ли она меня, зазывая в новую жизнь и наблюдая, как наступая себе на горло, я планомерно рушу свои устоявшиеся будни и забываю о данных жене обещаниях? Теперь я уверенно могу сказать “да”, но, боюсь, она полюбила лишь сам процесс моего завоевания, а получив, со временем свела на нет развитие чувств, принимая как должное мои ласки и нежность. Нельзя сказать, что я мгновенно погрузился в пучину ада, и нужно отдать ей должное, первый год был наполнен страстью, долгими разговорами и построением планов. Я торопился домой, первым делом целуя женщину, по которой успевал соскучиться, уже не получая удовольствия от монотонной рутины трудового дня. Я мог часами смотреть, как она рисует, постоянно сдувая лезущую в лицо прядь выбившихся из-под повязки волос. Мог слушать ее болтовню, улыбаясь, как школьник, начавший познавать все прелести общения с девушкой…