Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Здесь нельзя не спросить тех, кто, наперекор очевид­ности, видят в Достоевском психолога: какое же отношение к психологии имеет такое многосложное, в трех планах воз­веденное, мистическое здание? Допустимо ли вообще отно­сить Достоевского к той или иной категории художников, или, еще того лучше, философов, ни разу не посчитавшись с его собственным мнением, ясно и категорически выражен­ным? Он назвал психологию палкой о двух концах: схва­тишься за один конец, а другим прекрепко стукнешь себя же самого по лбу.

Исследования психолога и психиатра движутся по плоскости несомненно существующей, но все же именно по плоскости, тогда как у явлений имеется второй метафизи­ческий смысл, и не плоский, а неисчерпаемо глубокий. До­стоевский всегда сопоставлял видимую плоскость с ее мис- гериальной основой и неуклонно устанавливал между ними параллель, предоставляя поверхностному читателю тешить­ся внешним ходом фабулы и даже, при случае, психологией, над которой автор «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых» так жестоко издевался в лице врачующего Раскольникова доктора Зосимова, прокурора и адвоката Ми­ти Карамазова и судебных психиатров, никогда не согла­шающихся друг с другом, зато дружно пренебрегающих всем истинно сущим.

Для зрелого, прозревшего на каторге Достоевского душа человека была неизменно таинственной сферой, пронизан­ной ангельскими и демонскими силами. По Достоевскому, все, свершающееся в нашей духовной бездонности, неотъем­лемо от того, что предпринимается преисподней и решается на небесах. Проходя в ежедневной жизни через величайшие сомнения, он, как художник, как творец только то и делал, что обличал существование ада и рая и непрестанное обще­ние с ними человеческой души, проходящей через земной опыт. Достигал он этого не столько непосредственной ве­рой в Бога, слишком часто в нем искушаемой, сколько худо­жественной интуицией, идя, как подобает истинному худож­нику, путем Прометея, похищая небесную искру. Однако у служителя искусства значение таких похищений безмерно усложняется тем, что, по слову Баратынского, им сопутству­ет глубокая мука — «таинство печали и страдания». На бла- годатности и, следовательно, на необходимости таинства страдания Достоевский, как всем известно, упорно настаи­вал, утверждая тем самым, что люди в глубине своей духов­ны. Оттого, между прочим, он устанавливает положение чрезвычайной важности, с которым все еще не хочет счи­таться в его творчестве большинство исследователей: не бо­лезнь порождает злой умысел, а злой умысел порождает бо­лезнь. Преступление же, как таковое, вершится человеком уже в состоянии одержимости, что нисколько не снимает с пре­ступника ни метафизической вины, ни ответственности пе­ред людским судом. Болезнь возникает на путях греха. Со­грешая, мы лишаемся первородной свободы, мы становимся рабами собственных пороков и злых желаний. Болезнь, в том числе и психическая, всего лишь видимый наружный приз­нак духовного рабства, содеянного греха.