Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

В лице Раскольникова автор «Преступления и наказа­ния» пытался победить свой собственный душевный раскол, преодоление которого началось еще на каторге и в ссылке, когда мучительно медленно, через познание мистической сути зла, совершалось в бывшем гуманисте-революционере нарождение нового, духовно-преображенного существа. К христианству Достоевский пришел от обратного — от позна­ния зла к религиозному освящению добра. С этим связана настойчиво проводимая им мысль, нигде не выраженная прямолинейно, но подспудно ощущаемая в его творениях везде: лучше в жизни не видеть добра, чем не видеть зла. К этому положению сводится, например, основная тема «Идиота».

Творчески созревший и прозревший на каторге Досто­евский никогда не мог простить себе гуманистической сле­поты. Гуманист просветительского толка полагает, что един­ственная причина мирового зла обретается в социальной не­справедливости, в общественном нестроении. Стоит правиль­но поделить между всеми земные блага, главным образом, материальные, и зло само собою исчезнет. Какая жалкая немощная теплота/ Ее носителей не только Бог изблюет из уст Своих, — от нее уже тошнит любого мало-мальски жи­вого человека.

На каторгу Достоевский прибыл с довольно легковесной идеологией в голове, унаследованной от кружка Белинского и подпольного сообщества Петрашевского. И вот, вдруг, на тюремном опыте, на примере немногих вполне закоренелых преступников, бесповоротно самоутвердившихся вне Бога в гордыне, увидел Достоевский, что есть на свете, выражаясь несколько условно, бескорыстное зло, творимое ради зла, le mal gratuit. Достоевский постиг, что это зло происхож­дения нездешнего, что его корни уходят в потустороннее, что существует некое вселенское средоточие греха — невиди­мый некто, вмещающий в себя и олицетворяющий собою абсолют зла. Не будь Достоевский гением, человеком, отме­ченным свыше и предназначенным к особой миссии, он, по­добно Раскольникову, суеверно ощутил бы присутствие в мире духа глухого и немого и застыл бы на этом, или быть может, по примеру Ставрогина, уверовал бы в существова­ние беса, не веруя в Бога. Но сияющий образ Христа, посе­тивший Достоевского в детстве, не покидал его никогда, даже в годы его нижайшего падения.