Поўны збор твораў у чатырнаццаці тамах. Том 10. Кніга 1

Правда жизни народа, воплощенная в образах искусства, стала важнейшей эстетической категорией нашего искусства. И тут, на мой взгляд, вряд ли правомерно делить правду народной жизни на различные составные — главную и второстепенную правды, «правду века» и «правду факта». Думаю, не нуждается в доказательстве положение, что единственной приемлемой правдой в реалистическом искусстве является лишь правда сущего, и совершенной нелепостью будет подменять ее требованием должного. Всякая подмена такого рода не может обойтись без того, чтобы не вступить в конфликт с природой реалистического. Может, несколько полемично, но, в общем, совершенно правильно писал как-то Игорь Золотусский: «Правда — все-таки правда, и нечего над ней мудрить. Что не ложь, то правда — так искони считалось меж людьми».

Необходимость в правде стала бесспорной, искусство повернулось к ней всем фронтом, и потому трудно объяснить некоторые ставшие модными снобистские выверты с самим понятием правды. Несмотря на свою общепризнанность, правда далеко еще не стала надоевшей роскошью и все еще являет собой черный хлеб жизни, имеющий обыкновение нелегко доставаться тому, кто добывает его в поте лица.

Что до той правды, которую связывают с прозой о войне, то для меня она открылась с «Окопов Сталинграда» В. Некрасова. Позже, помнится, поразили «Двое в степи» Э. Казакевича, немедленно охаянные критикой и на ряд лет вычеркнутые из литературы. Впрочем, истины ради следует заметить, что и до этих книг в качестве исключения случались хорошие вещи о войне — очерки, рассказы, «Волоколамское шоссе» А. Бека, «Красная ракета» Г. Березко, но какова-то была основная масса литературной продукции того времени! Порой создавалось впечатление, что сторонники «облегченной» военной доктрины, пережив крушение ее на войне, перенесли эту доктрину на литературу о войне.

В ту пору, стремясь испробовать свои силы в литературе, я долго не решался этого сделать. Правда, было несколько попыток, неудачи которых я объясняю теперь отсутствием посильного примера, должного литературного прецедента, вовсе не обязательного для зрелого писателя, но зачастую совершенно необходимого для начинающего литератора. Казалось, большинство написанного о войне в первое послевоенное десятилетие лежало за пределами военной реальности и уж наверняка вне моего личного военного опыта. В таких условиях недолго было уверовать, что искусство соцреализма слагается не из того, что наличиствует в жизни, а из того, что в ней должно быть. Это, разумеется, не могло не озадачить и отбивало желание не только к литературному творчеству, но и к литературному чтению.