Белые львы (СИ)

А Михаил ранен… Михаил. Единственный в мире человек, которому он доверил бы Младшего. Единственный, кто никогда ни при каких обстоятельствах не причинит Младшему зла. Даже он, Мурзин, мог причинить Младшему зло и причинял. Михаил – никогда. Это самый верный страж. Он скорее даст порвать себя на куски. Но он ранен… Оставалась надежда на Киллерса. На этого чертова Киллерса.

Младший… Младший… Где ты? Что с тобой? Мурзин стиснул зубы и сжал кулаки. Послышался лязг замков и засовов, дверь карцера с тяжелым скрипом отворилась. На пороге стоял Силецкий. – Ну вот, допрыгался, – произнес он со злорадной ухмылкой. Мурзин ничего не ответил, скользнув по Силецкому равнодушным взглядом. – Пришел вот поговорить, – произнес тот. – Неужели? – бесстрастно произнес Мурзин. – А я думал, чайку зашел попить. – Чай пить будем потом, – осклабился Силецкий. – Я обдумал твой звонок. – Ты же меня на хуй послал, – с презрительной улыбкой заметил Мурзин. – Неужели передумал? – И еще пошлю, если надо будет. И учти, Геночка, если не договоримся, то этому Младшему твоему пиздец. Дела его совсем плохи. Вот-вот прикончат его в джунглях.

====== 45. МИСТЕРИЯ БЕЛОГО ЛЬВА ======

ГЛАВА 45. МИСТЕРИЯ БЕЛОГО ЛЬВА Огоу, май 2008 года

Огромную, таинственную власть

Лишь тот принять достоин в свои руки

Кому она совсем не будет всласть,

Тот, для кого она – источник муки,

Кто кровью рук своих не обагрит

Во имя быстротечной, жалкой славы,

А предпочтет принять позор и стыд,

Сгореть в потоках раскаленной лавы

Чужих страстей, насмешек, злой молвы

И ненависти, что в сердцах таится…

А путь его хранят седые львы

И чертят знаки в небесах зарницы.

Саша с трудом шел по узкой тропинке, извивавшейся среди густых зарослей погруженного во мрак экваториального леса. Он чувствовал слабость, он не понимал, куда и зачем идет. Ему снова дали невыносимо горькое питье, которое он выпил залпом, а потом долго приходил в себя. Но это питье влило в него силы. Похоже, это был природный энергетик с целебными свойствами. В сознании Саши сны по-прежнему мешались с реальностью. Белые львы, блуждания в туманах по стране прозрачных озер казались реальнее действительности. Но затем наваждение исчезало, и все это начинало казаться ему бредом воспаленного сознания, следствием нервных потрясений, ранения. Однако происшедшая с ним перемена тоже была реальностью. И эта перемена захватывала и пугала. Он понимал, что уже не сможет оставаться прежним, потому что прежнего Саши больше нет. Но временами, когда он чувствовал внезапный упадок сил – не физических, а душевных, ему очень хотелось стать прежним. Мальчиком, отгородившимся от действительности, замкнувшимся в своем внутреннем мире и отдающим дань миру внешнему своим телом. Мальчику, желающему, чтобы решения за него принимали другие, чтобы другие определяли его судьбу… Больше этого не было. Сначала Старший буквально заставил его идти по опасной тропе воли и ответственности, а теперь… теперь эта тропа вела его сквозь джунгли в неизвестность. Нет, его не заставляли куда-то идти. Вождь племени, шаман и старейшины лишь просили его. Но Саша понимал, что не может отказаться. Он чувствовал, что исполняет свое предназначение, пока неясное ему самому. И что именно к этому лежал его долгий путь сквозь призрачный край озер и туманов, внезапно превратившийся в поющие и звенящие джунгли. Саше было ясно, что предстоит какой-то ритуал, в котором он должен принять участие. И он не удивился бы, если бы от него потребовали напялить какую-нибудь набедренную повязку и всучили бы ему копье. Но нет. Никакой дешевой постановочности не было. На Саше была все та же футболка и штаны, в которых он бежал из Агазе. Эм, Эрик и его люди, которые шагали по узкой тропинке вслед за Сашей, тоже были в «цивильной» одежде. Если, конечно, таковой можно было назвать грязную футболку и штаны Эма и камуфляжную форму Эрика и его людей. Также по тропинке двигалось и племя. Наверное, несколько десятков человек, державших в руках факелы. Не было никакого камлания, бубнов, барабанов… Все двигались в полном молчании, продираясь сквозь заросли…

Джунгли кишели ядовитыми насекомыми, змеями, но Саша не чувствовал страха. Он был слишком утомлен. Ему хотелось одного: прилечь, все равно куда, хотя бы на траву прямо здесь, в джунглях, закрыть глаза и отключиться. И плевать на ядовитых насекомых, на ядовитых змей, на хищников! Отдохнуть. Забыться.

– Уснуть и видеть сны… Какие сны в том страшном сне приснятся, когда покров земного чувства снят, – бормотал Саша, даже не замечая, что цитирует монолог Гамлета и почему-то заменив слово «смертный» на «страшный». Неожиданно деревья и заросли расступились, и процессия вышла на поляну. И посреди поляны Саша увидел белого льва, который смотрел прямо на него. *** Москва, май 2008 года Он был прикован наручниками к батарее, удары сыпались на него один за другим. Били по почкам, и боль была дикой. В своей жизни он часто причинял боль другим, искусство причинять боль было доведено у него до совершенства, но это неизменно было искусством. А эта боль была тупой, грубой, беспощадной, это было совсем не то пространство боли, в котором он чувствовал себя хозяином. Эта боль не вдохновляла, она приводила в отчаяние, в отупение, низводила до животного состояния. Измученное тело молило о пощаде. Ничего, ничего больше не было в мире, кроме боли. Ни будущего, ни прошлого, ни даже настоящего. Была только боль. Безжалостная, невыносимая, вколачиваемая в его тело все новыми и новыми ударами. Боль, заменившая собой и пространство и время, нараставшая с каждым ударом. Тело вопило, оно хотело лишь одного: чтобы чудовищная боль прекратилась. Но боль не прекращалась. Ее черные волны обрушивались на него, он отчаянно барахтался в них, не зная, сумеет ли выплыть, но всякий раз выплывал, чтобы тут же захлебнуться в новой волне чудовищной боли. Время от времени удары прекращались – ненадолго. Ему задавали вопрос: согласен ли он? А он, стиснув зубы, отрицательно мотал головой. Вопреки мольбам собственного тела стальная воля заставляла его держаться, хотя он понятия не имел, сколько еще выдержит. И на него обрушивались новые удары, а с ними возвращалась чудовищная боль. Он гнал от себя предательский вопрос, ядовитой змеей заползавший в наполненный кровавой мглой разум: а стоит ли вообще держаться? Не проще ли согласиться на все, что от него требуют? Согласиться… И тогда боль прекратится. И он провалится во тьму забытья. Или небытия. Небытие станет избавлением. Небытие, небытие… Надо соглашаться. В мире нет сверхлюдей, способных до бесконечности выдерживать боль. В конце концов, ломается даже самый сильный человек, уж это он хорошо знал. Потому что плоть слаба. Даже самая закаленная, самая тренированная. И он – не исключение. Не исключение. Просто он не привык сдаваться. Значит, для него один выход – небытие. Небытие, где нет боли. И нет того, ради которого он терпит эту боль. Нет. Нет… Долгий разговор с Силецким закончился ничем. Договориться не удалось. Он видел старого лживого паука насквозь, видел всю его паутину. Он убедился, что Силецкий, получив всё, чего добивался, тут же кинет его. Но дело было не в том, что он боялся все потерять. Нет. Он боялся за Младшего. Разговор с Силецким убедил его еще в одном: Младший жив только потому, что у Мурзина остаются акции «Сокоде» и другие активы. А также компромат. Если он все это отдаст, Младший обречен. Силецкий его найдет и убьет, а все его уверения и клятвы, что он не будет этого делать, не стоят и ломаного гроша. Силецкий уже пытался убить Младшего и попытается сделать это снова. Но сначала ему нужно сломать Мурзина. А Мурзин… Если он умрет, то акций никому не видать. Он заранее позаботился об этом: завещание составлено так, что акции распылятся между множеством инвестиционных и прочих фондов. Собрать их вместе будет возможно, но крайне сложно, на это уйдут годы и годы. Всё усложнится для всех. А Младший… он не знал, что будет тогда с Младшим. И как его защитить. Все заранее выстроенные линии обороны трещали по швам. Слишком многих факторов он не учел. Слишком во многих пунктах просчитался. И теперь все зависело от того, выдержит ли он. Если он сдаст акции, у Силецкого будут развязаны руки, и он уничтожит Младшего в отместку за гибель своего ублюдка. То же самое будет, если Мурзин умрет. А значит, он должен выжить во что бы то ни стало. Как бы ни хотелось ему окунуться в спасительную тьму небытия. И он держался. Держался. Держался. Мрак, полный боли, всё сгущался. Он сходил с ума, он видел странные вспышки и уже не понимал, то ли это реальность, то ли мозг начинает отказывать. Из темноты на него наплывали видения: поляна, огромный белый лев, перед львом стоит его Младший. Темно, поляна освещена пляшущим светом факелов, в их неверном свете кажется, что силуэты льва и Младшего движутся в странном танце друг вокруг друга. Затем все исчезает, и снова остается лишь мрак, наполняемый все новыми и новыми волнами боли. А затем боль стихает, и мрак снова озаряется светом. Но на сей раз это не призрачный свет факелов, а непонятное свечение, как будто полное ярких голубых искр. Эти искры вылетают из глаз рычащего льва и они словно поджигают серый туман, клубящийся в глазах Младшего. Голубоватое свечение, полное жизни и живительной прохлады, наполняет пространство, и Мурзин чувствует, что ему становится легче, физически легче, боль как будто отступает, становится глуше. Он снова может дышать, может жить. Таинственная сила, окружающая белого льва и Младшего, окружает его невидимой броней, защищает от боли, подпитывает волю. Волю держаться, держаться… Волю выживать. Он не понимает уже: сон это или явь, а затем свечение становится все ярче и ярче, силуэты льва и Младшего сливаются в один, и на их месте возникает нечто новое. Лев… или человек? Человек. Но полный львиной силы. Новый человек. Неизвестный, но странно знакомый. Да, Мурзин как будто знал этого человека. Но не помнил, где мог его видеть. Этот человек появился из тумана, окутывавшего Младшего. Был только этот человек, стоявший на берегу прозрачных, бездонных озер, полных живой воды, которая не иссякнет никогда. И этот человек смотрел на Мурзина, и тот понимал, что должен жить, потому что этого хочет таинственный незнакомец, не повиноваться которому невозможно. Мурзин давно отвык повиноваться кому-то кроме самого себя. Вся его жизнь была нацелена на то, чтобы самому повелевать другими. Но теперь все изменилось. Появился этот человек, которого он сам пробудил к жизни. Человек, присутствие которого он смутно ощущал в серых туманах, человек, который рождался так болезненно и страшно. Его преображенный Младший. А затем снова все стало погружаться во тьму… *** Казиньяно, май 2008 года Йен стоял, прислонившись к крепостной стене, выходившей на море. Короткий разговор с Эриком снова лишил его всякой уверенности. За Сашей охотятся легионеры, которые идут буквально по пятам за отрядом Эрика. Между тем, по словам Эрика, с Сашей творилось что-то непонятное. Что именно, Эрик толком не смог объяснить. Но Йен понял: эвакуировать Сашу не получается. Похоже, он совсем плох. Однако Эрик не стал отвечать на расспросы Йена, оборвав звонок. И больше на связь не выходил.