Ни бог, ни царь и не герой [Воспоминания уральского подпольщика]

У обоих представителей власти одновременно вырвался вздох облегчения, но все же они продолжали смотреть на меня с опаской.

— Положи револьвер на крыльцо, а сам отойди в сторону, — в тоне исправника звучал оттенок просьбы.

Положил и отошел.

— А… еще есть? — спросил исправник.

— Есть.

Снова явное замешательство.

— Где?

— Дома под подушкой. — Второй револьвер принадлежал Володе, но я не хотел впутывать товарищей.

— А при тебе… больше ничего нет?

— Да нет же, ничего больше нет.

— Тогда выходи сюда.

Я вышел за ограду. Меня сразу плотным кольцом окружили полицейские с револьверами наготове. Одному из них исправник приказал меня обыскать.

Происшествие собрало много народу. Но разговаривать со мною никому не разрешили и поскорее увели в каталажку — комнату без окна, с зарешеченным волчком в двери.

Неотвязно беспокоила мысль: «Что случилось? Неужели меня разыскали с Урала? Или донос?»

Тем временем возле волости нарастал шум, потом молодые голоса запели песню, другую, третью. В волчок мне видно, что стол в дежурке завален цветами и пакетами с провизией. Дежурный полицейский тихонько сказал через дверь:

— Слышь, заливаются? Это к тебе парни с девками пришли. Вон и жратвы натащили на десятерых, цветов, ровно жениху. Да только не велено к тебе никого пускать. И передача не разрешена.

Поздно вечером, когда песни смолкли и мои гости, которых я так и не увидел, разошлись, меня повели в кабинет волостного старшины. Там уже сидели исправник и местный пристав. Начался допрос.

— Ну как же мы в тебе так ошиблись?! — с досадой покачал головой исправник. — Неужели все, что о тебе пишут, правда?!

— Откуда я знаю, что вам про меня написали?

— Послушай, Антипин, или как там тебя на самом деле, давай говорить по-хорошему. Тогда, ей-богу, все получится как следует, — доброжелательно предложил исправник. Видно, он был доволен, что легко схватил столь «страшного» преступника. — А ежели станешь путать, сам понимаешь, чем все кончится…

Я решил, что путать и врать действительно не к чему.

— Прочтите, что вам сообщали, я скажу, что правда.

Пристав по бумажке стал излагать мою «биографию». Чего там только не было, какой-то слоеный пирог: слой правды, слой вымысла. В конце письма предупреждение: брать Мызгина только днем — он всегда вооружен и станет отстреливаться.

Я пожал плечами:

— Много там лишнего понаписано. Да, я Мызгин Иван, судился за бомбы и за литературу, однажды при аресте бежал. Отбыл каторгу, из ссылки с Лены бежал не куда-нибудь, а к вам. Тут жил у всех на виду, работал, пел, в спектаклях играл. Вот и все. А если б все написанное было правдой, меня, наверное, давным-давно повесили. Почему из ссылки бежал? Вы сами знаете, как там трудно жить, а я молодой, хочу работать, хочу веселиться. И ведь убежал-то я из Сибири в Сибирь. Ничего дурного я тут не сделал, вы свидетели. Будь я такой законченный преступник, как обо мне пишут, разве я отдал бы браунинг?