Господин Фицек

Кум покорно и жалобно смотрел на Фицека. Он мучительно моргал, казалось, что глаза его взяты взаймы у ощипанных гусей, валявшихся на жестяном прилавке.

Господин Фицек ежедневно появлялся у кума и в двадцати разных вариантах рассказывал, какие у него блестящие перспективы, к какому верному предприятию он мог бы приступить, будь у него хоть немного денег; как люди вообще испорчены — становятся кумовьями, и в голову им не приходит помочь: «Бывают, конечно, исключения, кум, не о тебе речь».

Говорил Фицек и о том, что крестник обычно считается почти родным дитятей, — а что сказал бы мир, если бы кто-нибудь не заботился о своем родном сыне? Он, Фицек, до сих пор всегда возвращал долги, и лучше он разрежет себе спину на ремни, чем останется у кого-нибудь в долгу, потому что «кто остается в долгу, у того нет чести, а кум знает, что честь — это самое первое…» Ведь починка обуви — это такая отрасль производства, которая всегда нужна: светит ли солнце, идет ли дождь — ботинки рвутся, чинить их надо; сапожник не то что кровельщик, который, если дома не строятся, может свою специальность хоть на гвоздь повесить и идти дырявые ночные горшки починять. Счастье семьи зависит от небольшой суммы. У него все есть для устройства, только денег не хватает.

На пятый день из головы несчастного кума уже почти шел пар, и он думал только о том, как бы удрать куда-нибудь на край света от этого потока слов.

— Приходи нынче после обеда, в пять. До тех пор я высплюсь. Голова у меня болит…

Господин Фицек заставил кума пообещать, что он будет один, так как боялся его жены, «этой слепой».

В пять часов Фицек пришел к нему. Разговор продолжался недолго, и, когда г-н Фицек вышел, держа в руках десять штук десятифоринтовых бумажек, ему казалось, что он мог бы попросить и двести форинтов и что в нем застряло больше трех четвертей того, что он еще хотел сказать. А кум был счастлив, что отделался ста форинтами. Если Фицек отдаст долг — все в порядке, а не отдаст, кум никогда в жизни его больше не увидит, и «тогда тоже имело смысл дать».

Господина Фицека беспокоила легкая победа и неиспользованная энергия. От неожиданного успеха он совсем захмелел. Перед глазами у него рисовались картины, которые он почти осязал руками, чуял носом, ощущал на языке.

— Мне надо поговорить с Кобраком, — проворчал он.

Начался разговор, один из тех бесчисленных разговоров, в которых Фицек изображал то Острайхера, то домовладельца, то Важони, то Кобрака — словом, не только себя, но и собеседника, иногда даже и третье лицо. Разговор начинался и катился по руслу, избранному г-ном Фицеком; если иногда он выходил из берегов и мутные волны разливались, то г-н Фицек торопливо возвращался к предыдущей гавани и оттуда снова плыл по течению разговора, пока не доплывал по приятной дельте до моря, и тогда… тогда он останавливался на улице и спрашивал себя негромко: «Где же я?»