О-О

– О’кей.

Призрак едва закрыл мобильник, как тот зазвонил опять. Снова отмена. Затем еще одна, и еще… Происходило что-то странное, неприятное и неудержимое, как обвал. Он набрал номер Беер-Шевы, которого не видел с самого утра. Телефон не отвечал.

– Призрак, у тебя все в порядке?

Он обернулся к Хели, которая восседала на своем обычном наблюдательном посту – у оконного проема и с биноклем в руках. Рядом, привалившись плечом к стене, дремал Тайманец. «Хоть это по-прежнему», – подумал Призрак.

– Конечно, Хели, – ответил он. – Только наблюдай за двором, а не за комнатой, ладно? Ты Чоколаку не видела?

– Они с Беер-Шевой ушли куда-то. Наверное, батарейки заряжать… Призрак, а почему экскурсий нет? Ты на сегодня тоже отменил?

– Отменил, отменил…

Его снедало беспокойство – поначалу малое, но теперь разросшееся до пухлого кома под ложечкой, до противной дрожи в коленках. В последние двое суток произошло слишком много событий: неожиданный визит матери, смерть Мамариты, похороны… Но главное – Тали. «Тали, Тали, Тали» – совсем как на граффити покойного Дикого Ромео. Тали поглощала теперь все его мысли, мешала сосредоточиться на чем-либо другом; он ощущал ее присутствие, даже когда она находилась не рядом, а в соседней комнате – видел, не глядя, слышал, не вслушиваясь. Он чувствовал ее так, словно она прижата к нему вплотную, грудь на грудь, живот к животу – будто они еще там, на Би-десять, в темной прихожей О-О – и от этого у Призрака перехватывало дыхание, и приходилось ловить воздух ртом, как притомившемуся бегуну-стайеру.

После возвращения с Би-десять они еще ни разу толком не поговорили, более того – избегали оставаться наедине друг с другом. Возможно, им мешал страх, чувство самосохранения: воображаемое, нутряное ощущение другого было настолько интенсивным, что, казалось, сердце не выдержит реальной близости, настоящего прикосновения, даже простого обмена ничего не значащими словами. Вот и сейчас, с усилием пытаясь сконцентрироваться на происходящем, Призрак не мог избавиться от этого томительного наваждения. Тревожный ком беспокойства ворочался на фоне иной, мешающей картины, почти завесы, которую он видел, не оборачиваясь: Тали – скорее всего спиной к нему – стоит у плиты, на пятачке, отполированном тапками Мамариты, стоит и помешивает кашу, вечную мамаритину кашу.

Завтракали без Беер-Шевы и Чоколаки – те вернулись лишь к полудню. Чоколака выглядел смущенным, избегал смотреть в глаза и почти сразу же залег на матрас, подальше от вопросов. Призрак не стал торопить события, ждал. И действительно, Беер-Шева подошел сам:

– Разговор есть, командир.

– Ага. И у меня к тебе тоже.