Обещания и Гранаты [ЛП]

Заявление МОЕЙ МАТЕРИ проносится в воздухе, как автокатастрофа в замедленной съемке, останавливая время, когда мир одновременно взрывается вокруг нас.

При ударе мои ребра раздавливаются, разлетаются на миллион маленьких кусочков и уносятся в кровотоке. Сердце похоже на надутый воздушный шарик, лопающийся, когда его растягивают до предела, и я пытаюсь проглотить боль в горле, когда мои глаза находят глаза Кэл, надеясь на какой-то намек на то, что она лжет.

Что она просто пытается влезть мне под кожу и заставить меня чувствовать себя плохо из-за того, что я бросила ее.

Стиснув челюсти, Кэл встречает мой пристальный взгляд, глаза настороженные, но ясные. Его плечи слегка опускаются, а кадык подскакивает, и я быстро опускаю взгляд на стол, чувствуя, как слезы жгут мои веки от его молчания.

Это знак. Признание.

Просто не тот, на который я надеялась.

— Manache, — ворчит папа, рисуя воображаемый крест на груди. — Мое решение не имело никакого отношения к тому, что ты трахалась с ним много лет назад, Кармен.

Мама цокает языком, делая большой глоток вина. Ее рука дрожит, когда опускается, и я не могу не задаться вопросом, не смешивает ли она, как, похоже, делают другие жены мафии, полагаясь на хороший химический коктейль, чтобы пережить свою несчастную жизнь.

— О, дорогая, я раскрыла кое-что из грязного белья Кэллума? Вы двое просто выглядели так… уютно вместе, я не могла понять, что он еще не рассказал тебе о нашем романе.

Наш роман.

Эта фраза горька у меня на языке, как будто откусила еще не совсем созревший фрукт, и все потому, что могла быть терпеливой. Еще один день, немного дополнительного самоконтроля, и, возможно, откусила бы что-нибудь сочное и восхитительное.

Вместо этого остаеюсь с унылым привкусом своих ошибок, удивляясь, почему мужчина, в которого влюбилась, разделяет что-то с другой.

Тем более с моей матерью.

У меня руки чешутся обхватить ее за шею и сжать за то, что она так легкомысленно назвала его полным именем. Как будто она вообще этого заслуживает.

Даже не зная подробностей, я знаю, что это не так.

— За исключением того, что я сказал тебе прошлой ночью, что она не знала. — Голос Кэла — горячее лезвие для моей кожи, покрытое ржавчиной, когда оно пронзает меня.

— Неужели говорил? — Она пожимает одним плечом, напевая. — Должно быть, вылетело из головы. Мы говорили о стольких вещах.

Глядя на впадинку на шее Кэла, по которой провела языком больше раз, чем могу сосчитать на данный момент, я облизываю губы, боясь подняться еще выше.

— Когда ты говорил с моей матерью?

Он кладет ладони на стол, его обручальное кольцо поблескивает на свету.

— Прошлой ночью, сразу после того, как ты вышла на улицу.

— Ах, да, когда ты так любезно бросила его в мои ожидающие объятия.

— Кармен, — огрызается папа, проводя рукой по лицу. — Какого хрена ты творишь?

— Единственный способ, которым я был бы брошен в твои объятия, — это если бы их оторвали от твоего тела и подожгли, — говорит Кэл, скручивая пальцы. — И даже тогда, это было бы для того, чтобы я мог присоединиться к тебе в загробной жизни и лично бросить тебя на пороге сатаны.