В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии [litres]

Вильсон, которому содержание Лондонского договора, конечно, было известно, но очевидно преуменьшавший значение осложнений, связанных с национальным вопросом, вероятно, надеялся найти компромисс между итальянской завоевательной политикой и своими собственными идеальными помыслами. Но в действительности ничего общего между Римом и Вашингтоном не было. Можно завоевывать по праву победителя – такова была политика Орландо и Клемансо, – и можно управлять миром на принципах национальной справедливости – как этого хотел Вильсон. В таком случае, хоть идеал и не будет достигнут, потому что всякий идеал недостижим, но все же человечество сильно приблизится к нему.

Победить могут только сила или право. Но нельзя освобождать чехов, поляков и другие народы и одновременно подчинять инородному владычеству тирольских немцев, эльзасских немцев и венгров Семиградии – такая тактика несовместима ни со справедливостью, ни с надеждами на долговечность. Версаль и Сен-Жермен доказали только то, что эти меры могут быть проведены лишь насильственно и окажутся действительными лишь на короткое время.

Разрешение национального вопроса было амплитудой, в пределах которой колебался политический маятник Франца-Фердинанда. Удалось ли бы ему осуществить его – вопрос другой, но он безусловно пытался бы это сделать. Император Карл также не оставался глух к этой настоятельной необходимости. Император Франц-Иосиф был слишком стар и консервативен для того, что бы решиться на такой решительный опыт; он стоял за queta non movere. За время войны было совершенно невозможно пойти на такое предприятие напролом, против ярко выраженной воли германо-мадьярского населения и без могущественной поддержки извне; вот почему момент, когда Вильсон выступил со своими 14 пунктами, казался таким благоприятным. Поэтому, несмотря на весь скептицизм, с которым вильсоновский манифест был встречен германской и нашей общественностью, я немедленно решил ухватиться за протянутую нить.

Повторяю, я никогда не сомневался в честности и искренности намерений Вильсона. Не сомневаюсь я в них и сейчас, но зато сомнения в том, что фактическое проведение его идей действительно находится в его власти, были у меня очень сильны с первого же момента. Было ясно, что воюющий Вильсон был несравненно сильнее Вильсона, заседающего за столом, где велись мирные переговоры. Пока война продолжалась, Вильсон был властителем мира. Стоило ему только отозвать свои войска с европейского театра, чтобы Антанта попала в самое тягостное положение.

Мне так и осталось непонятным, почему президент не применил этой сильной меры воздействия, пока еще было время осуществить его цели. Вышеупомянутые секретные сведения, полученные мною вскоре после опубликования 14 пунктов, вызвали во мне опасение, что Вильсон не дает себе ясного отчета в положении, и поэтому, с одной стороны, не предпринимает никаких практических шагов для того, чтобы действительно настоять на осуществлении провозглашенных им принципов, а с другой – недооценивает противодействия Франции, и в особенности Италии. Логическое и практическое следствие вильсоновской программы заключалось бы в открытом аннулировании Лондонского договора. Оно должно было иметь место для того, чтобы мы знали, на основе каких принципов мы приступаем к мирным переговорам. Но ничего этого не произошло, и пропасть, разделявшая идеи мира Вильсона и Орландо, оставалась зиять по-прежнему.