Мой генерал Торрихос

Одна из них — английский пудель без всяких особых черт. Просто пудель, животина, которая не ведает, что происходит. Другая — большой, уже старый пёс, с медленными, небрежными по возрасту движениями, на его морде будто бы отражалась вселенская грусть хозяина, у ног которого он постоянно лежал. И больше чем отражалась. Он разделял её. «Вселенскую грусть свергнутого короля», как называл её Паскаль.

Другим персонажем, всегда разделявшим молчание и грусть шаха, подолгу смотревшего на морской горизонт, был иранец, полковник службы его безопасности. Меня впечатляли проявления его преданности монарху, сквозившие в незначительных и простых жестах в общении с ним, описать которые я сейчас уже не смогу.

А шах иногда — всё чаще — был похож на английского пуделя, производя порой впечатление человека, не понимающего ни того, что происходит, ни причин этого.

Иногда иранский полковник просил меня заменить его в вечерних прогулках с шахом. Он знал, что я смогу развлечь его разговором. Французский, а не фарси был для шаха более привычным языком общения. На нём он разговаривал с сестрой и даже с Фарах Дива, его женой.

Я говорил с ним о живописи. О том, что генералу Торрихосу нравится персидское искусство живописи и ваяния. Что мы вместе с ним любовались в Британском музее знаменитой иранской фреской львицы и льва, раненого стрелой Азурбанипала.

Тут я приврал. Я видел там эту фреску, но генерала со мной в тот момент не было. Придумал, чтобы приподнять в его глазах генерала. Шах, однако, прислал мне через некоторое время альбом персидской живописи.

В одной из бесед шах изложил мне своё представление о произошедшим с ним. И то ли эти события и свержение с трона до такой степени повлияли на него ментально, то ли потому что он излагал их простому сержанту, хотя и довольно интеллигентному, но всё же сержанту, к тому же латиноамериканцу, он посчитал нужным объяснить всё произошедшее довольно примитивно.

Он обвинял во всём Дьявола, которым в его понимании был Советский Союз, а Хомейни был при этом простым инструментом дьявольского плана.

Определённо, он ненавидел коммунистов больше, чем шиитов. Он говорил это так убеждённо и убедительно, что я подумал тогда, во всяком случае, хотел так думать, что в Иране тогда произошла политико-философская левая революция, а не революция чисто религиозного характера. Время, к сожалению, показало, что это не так. Этот ошибочный анализ, видимо, ускорил тогда и само падение шаха.

Мы с генералом однажды видели его в Тегеране. Там в аэропорту была техническая посадка самолёта, которым мы летели с ним в Шри-Ланку на встречу в верхах лидеров неприсоединившихся стран. Мы видели, как он прилетел на вертолёте, как его моментально окружили агенты служб безопасности и изолировали от всего окружения и реальности. Король королей не удосужился хотя бы поприветствовать нас. И вот теперь он просто карта в игре, и он знает, что это так и что «на кону». И им даже не командуют — его просто используют в этой игре, не говоря ему ни слова. С каждым разом не доверяя ему всё больше и больше. Он не прекращал искать другое место для своего убежища. Здесь, в Панаме, он не чувствовал себя в безопасности. И, возможно, был прав.