Воевода [СИ]

– Любо! – невольно воскликнул Царь, после того, как те закончили.

И вслед за ними многие загомонили, весьма одобрительно. Ибо тульский полк показал и силу, и невероятную, просто сказочную управляемость. Да такую, что по московскому полку, среди простых помещиков шепотки пошли едва ли не басом. Понравилось. Самим захотелось также. А то ведь во время Казанского похода они прекрасно помнили, как воевали.

– А ведь ты, собака, наветы на воеводу тульского талдычил, – с едкой усмешкой и громко произнес Царь, обращаясь к Курбскому. Слишком громко, чтобы все вокруг услышали.

– Так в заблуждение меня ввели, – виновато развел руками князь.

– А что за наветы? – поинтересовался Андрей.

– Что ты, де, город поджег, а сам в Литву отъехал, уведя с собой весь полк.

– Государь, это так?

– Да, – кивнул Иоанн Васильевич.

– Слухи ведь все равно будут гулять. Позволь пред Всевышним доказать, что дела сие – гнусная ложь злокозненного мерзавца.

– ЧТО?! – взвился Курбский.

– На саблях, – подняв правую руку, произнес Государь. – Перед строем. Немедля.

Спешились. Сняли брони. Вышли.

Андрей, как и во время боя с французом, снял с себя рубаху, дабы предстать с голым торсом. Его тезка на такое не пошел. Слишком проигрышно он смотрелся на контрасте.

Начали…

Сам бой не имел никакой ценности. И во многом походил на поединок Аджея Кмитеца и пана Володыевского. Курбский был, без всякого сомнения, храбрым мужчиной. И многоопытным в походах. И даже практику определенную сабельного боя имел. Но при всем при этом он совершенно не владел никакой внятной техникой сабельного боя. Да оно и не нужно ему было. Ведь рубил с коня. И кроме сильного удара с оттяжки, да простенькой защиты в таком деле ему особенно ничего и не требовалось. Отчего удар у него был поставлен. И при удаче он мог им развалить своего противника. Но… удача была на стороне техники и тренированности…

Воевода тульский играл со своей жертвой.

Несколько раз выбивали клинок из рук. Всего разрисовал и превратил рубаху в лохмотья. Но не убивал…

– Прекрати! – взмолился Курбский. – Убей! Не вынесу позора!

– Повинись. При них, – махнул Андрей в сторону московских да тульских помещиков. – При Государе.

Курбский немного медлил.

Андрей сделал подшаг и нанес легкий кистевой удар, снизу-вверх. Да так, что еще чуть вперед продвинься он и причиндалы Курбского запрыгали бы по зеленой траве.

Тот вздрогнул. Побледнел. И стал каяться.

Он смотрел в глаза Андрея и говорил… говорил… говорил…. Немного хриплым голосом.

Он исповедовался.

Он каялся.

Он признавался.

Подспудно называя имена. И то, что с ними было связано. Он признал в том, что «банда разбойников», которую перебил тульский полк – его рук дело. Он признался… много в чем признался. Рассказывая с нескрываемой желчью о том, как некоторые бояре и князья вступили в сговор с людьми султана… с людьми хана… с людьми… да они с сами дьяволом бы вступили в сговор, лишь уничтожить эту тварь – ту, что стояла перед ним.