Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825

Зато в истории осталось имя последнего россиянина, арестованного по системе «Слово и дело» в 1762 году. Это был беглый крестьянин Ласков, который сам выкрикнул «Слово и дело», но не открывал своего сообщения и требовал по традиции аудиенции у самого императора Петра III, но тут как раз эту систему и прикрыли, а затем и сам ее могильщик пал в результате дворцового переворота. Так последнее в русской истории «Слово и дело государево» осталось невыслушанным сыском, — такой вот символический конец вековой истории страшной формулы нашего политического сыска.

Мне же в широко оглашенном тогда по России манифесте Петра Федоровича о закрытии Тайной канцелярии видится больше его личного популизма, как и в изданном им же за недолгое свое правление указе о дополнительных вольностях дворянству. Петр все же не был откровенным сумасшедшим, каким его часто рисуют исторические киноленты. И он вполне мог понимать, что российское общество и дворянская его элита ждут каких-то либеральных реформ, что страх перед репрессиями общество утомил, что сама Тайная канцелярия после петровских и аннинских репрессий стала в стране страшным жупелом. Громким декларативным указом о ее полном упразднении и уничтожением страшной в массовом сознании системы «Слово и дело», парившей над российскими просторами более века, он словно обещал эти послабления в политическом климате.

Недаром в петровском манифесте от 21 февраля 1762 года сама упраздненная система «Слово и дело» явно в популистских целях (хотя и не без оснований) названа «всеми ненавидимой», а мотивы ее упразднения новым царем объясняются его гуманностью и человеколюбием. Да и достаточно почитать «Записки» тогдашнего русского историка Андрея Болотова о том, какой восторг в народе вызвал этот указ Петра III, он явно попал в точку народных ожиданий и своей цели достиг. После же свержения Петра в ходе гвардейского переворота, чему есть свидетельства многих очевидцев тех событий, простая «чернь» народная на улицах часто набрасывалась с бранью на людей в гвардейской форме, упрекая в предательстве царя-благодетеля. Сотрудник французского посольства в России Рюльер описывал в мемуарах лично увиденную им в Санкт-Петербурге несколько дней спустя после переворота сцену: праздновавшие успех мятежа гвардейские офицеры в кабаке подверглись нападению пьяных рядовых матросов, кричавших, что гвардейцы «продали нашего царя царице-немке за штоф с водкой». Ничего удивительного, что популярность рискнувшего закрыть Тайную канцелярию монарха после указа о закрытии Тайной сразу поползла вверх. Понятия «рейтинг» тогда не существовало, да самодержцу российскому при его безальтернативности никакой рейтинг был не нужен, а то мы бы констатировали, что рейтинг Петра Федоровича тогда вырос как среди простолюдинов, так и в глазах многих представителей имперской элиты. Вот и один из передовых людей тогдашней России, поэт и высокопоставленный чиновник Гавриил Державин, был просто очарован этим смелым шагом императора Петра, назвав его в своих письмах воздвигнутым самим царем «монументом милосердия».